9 глава

Дверной звонок врезается в утреннюю тишину так резко, что я вздрагиваю всем телом. Чашка выскальзывает из пальцев, остатки чая растекаются по столу темной лужей.

Смотрю на часы. Без пятнадцати девять, воскресенье. Кто может прийти в такую рань? Никого не жду. Сердце делает неловкий кульбит — будто споткнулось на ровном месте и покатилось кубарем вниз.

Босые ноги липнут к холодному полу. В глазок ничего не видно, видимо, не сработал датчик движения.

Открываю дверь — и весь воздух разом выходит из легких.

Папа.

Стоит на пороге в своей любимой темной ветровке — той самой, что я подарила на день рождения два года назад. От него пахнет дорогим парфюмом с нотками бергамота и табака, хотя он не курит уже лет десять. Кожаная сумка через плечо потерта на углах — он таскает ее везде, как талисман. И новые не носит, хотя мы с Таней ему дарили новые.

Обычно он предупреждает, звонит заранее, просит сделать что-то вкусненькое. Но сегодня — ничего. Просто стоит, и в карих глазах — не привычная теплота, а что-то жесткое, решительное. Взгляд человека, который уже все для себя решил и пришел ставить точки.

— Привет, крошка, — улыбается, но улыбка не доходит до глаз. Морщинки в уголках остаются неподвижными.

У меня сразу теплеет под ребрами — предательское тепло, которое всегда появляется рядом с ним. Папа — моя крепость, мой тыл, человек, который вытаскивал меня из всех передряг.

— Можно? — спрашивает, хотя уже переступает порог.

— Конечно, — отступаю, чувствуя, как пересыхает во рту. — Ты… чего так рано? И без предупреждения?

— Решил навестить тебя, — спокойно отвечает он, стягивая куртку. Вешает ее на крючок. — Подумал, загляну. Кофе выпьем.

Вранье. Я знаю, когда папа врет — у него чуть дергается левая бровь. Сейчас дергается. Но спорить не хочется. Язык прилип к небу. Папа никогда не приходит просто так, без причины. И уж точно не с таким каменным лицом.

На кухне он движется по привычному маршруту. Моет руки — долго, тщательно, намыливая каждый палец. Вода шумит, брызги летят на фартук раковины. Находит любимые кружки — синюю с котом для себя, желтую с солнышком для меня. Достает из сумки мое любимое овсяное печенье.

Делает вид, что все как обычно, но я вижу — плечи напряжены, челюсть сжата. Кофе варит в турке — медленно, не спеша, помешивая серебряной ложечкой. Пена поднимается, он снимает с огня, ждет, снова ставит.

Его ритуал.

Медитация.

Способ собраться с мыслями.

Я наблюдаю и понимаю, как безумно соскучилась по нему. По его кофе. По его дурацким анекдотам про строителей, по тому, как он ворует печенье из моей тарелки, приговаривая «папин налог». Но сегодня нет этой игры. Нет легкости. Он даже не улыбается, разливая кофе по кружкам.

И зачем ему было отправлять меня в соседний город? Я могла бы найти хорошую работу и у нас…

Он тогда так резко настоял на том, чтобы я пошла стажироваться в этот комплекс. И даже квартиру тут мне нашел сам. Я тогда была чуть потеряна и спрашивала у него о том, что произошло за тот год. Он же отмахивался только.

Только из-за моих вопросов?

Вряд ли.

Садится напротив. Стул скрипит под его весом. Сцепляет пальцы в замок — костяшки белеют от напряжения. На правой руке старый шрам от стройки — белая полоска через всю ладонь. Молчит секунду, две, десять. Потом поднимает глаза — и от этого взгляда у меня все переворачивается внутри.

— Ангел, — говорит серьезно, и мое детское прозвище звучит как набат. — Что происходит? К чему все эти странные вопросы, что ты начала задавать сейчас?

И все.

Вот почему он приехал.

— Я познакомилась с двумя мужчинами, — слышу собственный шепот и не узнаю его. Голос дрожит, срывается. — Они… они говорят, что знают меня. Слишком много знают. Детали, которые… Папа, они знают, как я пью кофе, какую музыку люблю, как закусываю губу, когда нервничаю. Говорят, что у нас с ними было «что-то».

Делаю судорожный вдох. Воздух царапает горло.

Я же могу ему доверять?

Конечно, могу.

— И… один из них… он поцеловал меня в отеле. Пьяный. Но… — язык заплетается, слова застревают, как кости в горле. Щеки горят от стыда. — Как будто боялся, что потеряет снова. Как будто это не первый раз. Как будто мы…

Не договариваю. Не могу.

Папины пальцы на мгновение напрягаются так сильно, что слышно, как хрустят суставы. Ноздри раздуваются. Челюсть становится каменной. Он почти сразу берет себя в руки — выдох, еще один, плечи опускаются, — но я успеваю заметить эту крошечную трещину в его броне. Секундную слабость. Для папы, который всегда держит лицо, это очень много.

— Имена? — спокойно спрашивает он, но я слышу сталь под бархатом голоса.

— Даниель. И… Демьян, — отвечаю. Имена странно перекатываются на языке, оставляя привкус тайны. — Пап, они действительно знают детали. Смешные мелочи. И они уверены, что я не знала итальянский, хотя я его знаю давно. Они знают так много… Мои привычки, жесты… И… — закрываю глаза, потому что смотреть в его лицо невыносимо. — Они зовут меня «Ангелом».

Это имя между нами всегда было особенным. Только папа называл меня так. Его Ангел. Его любимая дочка.

Он тяжело выдыхает — звук похож на сдувающийся шарик. Опускает взгляд на стол, где все еще видно пятно от пролитого чая. Медленно берет салфетку и протирает стол.

— В чем конкретно они уверяли тебя? — не повышает голос, но каждое слово взвешено.

— Что я... — слова застревают, приходится откашляться. Горло сухое, как наждачка. — Была с ними близка. Что любила. Что мы... — глотаю воздух, как рыба на берегу. — Что я встречалась с обоими. Одновременно.

В кухне повисает тишина. Слышно все: как капает кран, как за стеной кашляет сосед, как наверху двигают мебель — скрежет по полу. Холодильник гудит на низкой ноте. Часы на стене отсчитывают секунды.

Папа резко встает — стул чуть не падает — и уходит в комнату. Без единого слова. Шаги тяжелые, решительные. Я слышу, как он роется в своей сумке — молния скрипит, что-то шуршит. Возвращается с телефоном в руке.

— Номер, — говорит коротко, как выстрел.

Дрожащими руками нахожу номер, который сохранила вечером. Диктую, голос дрожит. Папа записывает в телефон, быстро набирая одним пальцем. Экран отсвечивает ему в лицо холодным светом.

— Ты собираешься им звонить? — спрашиваю, и во мне поднимается волна тревоги. Ладони мгновенно становятся влажными.

— Да, — произносит ровно, без эмоций. — Встречусь. Задам пару вопросов.

— Я поеду с тобой! — вырывается быстрее мысли. Вскакиваю, опрокидывая кружку. Остатки кофе льются на стол, капают на пол. Да что ж такое! — Папа, это же… Я имею право…

— Нет.

Одно слово. Но произнесено таким тоном, который я слышала всего пару раз в жизни. Когда мне было семь, и я хотела погладить бродячую собаку с бешеными глазами. Когда в пятнадцать собралась на ночную вечеринку в заброшке. Абсолютное, категоричное «нет». Без права обжалования.

— Это разговор между мной и этими людьми, — добавляет чуть мягче, но непреклонность остается.

— Но почему? Пап… — подаюсь вперед, хватаю его за руку. Кожа горячая, сухая. Чувствую, как бьется пульс на запястье. — Ты хоть скажи, что происходит! Что ты знаешь? Почему ты так реагируешь?

Он смотрит на меня долго, внимательно, будто проверяет на прочность. В карих глазах — калейдоскоп эмоций. Тревога, злость, нежность, решимость. И еще что-то, чего я никогда раньше не видела.

Страх?

— Нет, — повторяет тише, но тверже. И впервые — совсем впервые — ничего не объясняет. Не смягчает отказ шуткой. Не обнимает, не треплет по волосам, не обещает «потом все расскажу, крошка». Просто смотрит в глаза, ждет, пока я приму его решение.

— Ты останешься дома. Закроешь дверь на все замки. Никому не откроешь. Даже если начнется конец света. Я вернусь — и мы поговорим.

Во мне взрывается фейерверк вопросов. Зачем? Почему такие меры предосторожности? Кто они такие? Что ты от меня скрываешь? Но его взгляд — эта бескомпромиссная прямота — стопорит все слова. Как стена. Как стоп-кран.

Киваю. Что еще остается?

Он чуть расслабляется, плечи опускаются. Набирает номер. Я слышу гудки — длинные, тягучие. Потом мужской голос в трубке, но слов не разобрать.

— Это отец Ангелины, — представляется папа жестко, официально, как на деловых переговорах. — Нам нужно встретиться. Сейчас. — Пауза. Слушает ответ. — Нет, не у вас. Кафе «Венеция». Через сорок минут. Оба.

Вешает трубку. Убирает телефон в карман.

— Я поеду, — бросает коротко.

— Я… — открываю рот, но он наклоняется, целует меня в макушку. Губы сухие, горячие. Пахнет кофе и мятной жвачкой. Быстрый поцелуй, почти формальный, но в нем столько невысказанной нежности, что хочется плакать.

— Все будет хорошо, — говорит, натягивая куртку.

Но это не успокоение. Это звучит как клятва. Как обещание самому себе. Как приговор тем двоим.

Дверь закрывается с тихим щелчком. Поворот ключа. Шаги удаляются по лестнице — глухие, решительные. А я остаюсь одна в квартире, где пахнет кофе и папиным парфюмом.

Я на автомате убираю разлитое, чашки в раковину. Хочется догнать и поехать с ним.

Первые десять минут я просто хожу по квартире, как тигр в клетке. Комната — кухня — коридор — ванная — снова комната. Пять шагов туда, разворот, пять обратно. Босые ноги шлепают по полу.

Телефон молчит. Экран черный, безжизненный. Проверяю — не села ли батарея, не отключился ли звук. Все в порядке. Просто тишина.

На стене тикают часы. Каждая секунда — как удар молотка по наковальне. Я ловлю себя на том, что считаю: пятнадцать минут… шестнадцать… семнадцать…

И тут, на восемнадцатой минуте, меня пронзает мысль.

Проверить.

Если они говорят правду, если я действительно была в Италии, встречалась с ними — должны остаться следы. Фотографии, билеты, переписки. Что-то. Хоть что-то.

Хватаю телефон — руки дрожат, приходится вводить пароль дважды. Открываю мессенджер с папой. Начинаю листать вверх — быстро, лихорадочно. Вчерашние сообщения, позавчерашние, неделя назад, месяц... Пальцы мелькают по экрану. Год назад — мои фотки с работы, папины голосовые про стройку. Два года — стикеры, мемы, «не забудь поесть». Три года...

Стоп.

Фото из самолета. Но ни одного билета. Обычно я скидывала билеты, чтобы он знал когда я приземлюсь.

Папино сообщение под ним:

«Удачи, крошка!»

Дата — 3,5 года назад. Аккурат в моем провале. В той черной дыре, где память отказывается работать.

Горло пересыхает мгновенно. Язык как кусок картона. Открываю «Фото», пальцы дрожат так, что промахиваюсь мимо иконки. Ищу по дате. Листаю, листаю...

И нахожу.

Телефон сам создал альбом «Италия». Больше ста фото.

Хотя раньше… Этой папки не было. Кажется.

Первое — селфи в самолете. Я в белой футболке и розовых штанах, наушники в ушах, улыбаюсь сонно. Под глазами круги, но взгляд счастливый. Сиденье похоже на бизнес-класс.

Листаю дальше. Витрины бутиков, отражения в стеклянных дверях. Кафе, круассаны, капучино с сердечком из пенки. Архитектура, соборы, узкие улочки.

И вдруг — фото из примерочной.

Я в шелковом белье цвета шампанского. Кружево, тонкие бретели, все это стоит безумных денег — я вижу ценник в отражении. Смеюсь, запрокинув голову. Волосы рассыпались по плечам. Одна рука тянется куда-то за кадр, другая держит телефон. Щеки горят румянцем. Глаза блестят. Я выгляжу… счастливой. Невероятно, неприлично счастливой.

Следующее фото из той же примерочной. Темно-синий шелк струится по фигуре. Глубокое декольте, открытая спина. На шее — жемчуг, три нити. Фон размыт, но угадывается ресторан — свечи, белые скатерти, хрусталь.

Свайпаю дальше — и замираю.

Я в вечернем платье, стою спиной к камере. Платье с открытой спиной до самой поясницы. И на талии — мужские руки. Смуглые, с длинными пальцами. На безымянном — перстень с черным камнем. Лица не видно, только эти руки, обнимающие меня собственнически, уверенно. Как будто имеют право. Как будто так было всегда.

В животе все сжимается в тугой узел.

Приглашаю в НОВИНКУ от меня и А. Черно!

После развода. Спаси меня

Год назад мы развелись, потому что я хотела семью, а он считал, что важнее сейчас построить карьеру. Но сейчас мне нужна его помощь и взамен на нее он запросил слишком высокую цену.

Книга тут: https:// /shrt/ZDQn