Глава 12

Он делает шаг вперёд, и расстояние между нами сокращается до опасного минимума. Его рука поднимается, но не тянется, чтобы коснуться. Она просто повисает в воздухе между нами, как будто указывая на то невидимое, что нас связывает.

— Ты светишься, — произносит он, и в этих словах нет ни намёка на шутку. — В моём присутствии. Только в моём.

— Я в курсе! — выдыхаю я, и мой собственный свет от его близости пульсирует ярче, будто подчёркивая его слова. — Это какой-то дефект, сбой! Я… я как неисправный фонарик!

— Нет. — Его отрицание звучит тихо, но так твёрдо, что я замолкаю. — Это не дефект. Это признак. Самый древний из тех, что знает моя раса. Признак, которому верили, когда Сэтария-Прайм ещё дышала ядовитыми ветрами, а наши предки вытачивали первые копья из чёрного камня.

Я смотрю на него, не понимая. Он говорит так, будто цитирует священный текст, а не объясняет мою дурацкую физиологическую особенность.

— О чём ты? — шепчу я.

Он, наконец, касается меня. Большой палец ложится на мою щёку, прямо под глазом, где кожа, кажется, светится ярче всего. Прикосновение нежное, почти благоговейное.

— У нас была легенда. Потом — традиция. Потом — наука, которую забыли. Когда двое, чьи души и тела созданы резонировать в унисон, встречаются… между ними возникает видимый глазу свет. Энергетический отклик. Его называли «Поцелуем Предков» или «Печатью Изначальной Гармонии». Это считалось самым верным знаком, что союз будет крепким, потомство — сильным, а связь — нерушимой.

— Ты веришь в это? — с трудом выдавливаю я. — В какую-то старую сказку про свет?

— Это не сказка, — его глаза сужаются, но не от гнева. От убеждённости. — Это биологический факт, записанный в наших древних хрониках и подтверждённый потом тысячами пар. Просто… — он отводит взгляд, и впервые я вижу в нём что-то похожее на усталую горечь, — … просто мы, как раса, решили, что стали умнее. Что генетический анализ, политическая выгода и социальный статус — более надёжные критерии, чем какая-то там «искра». Мы стали презирать этот признак. Считать его пережитком тёмного прошлого, случайной мутацией, ничего не значащим курьёзом. Над теми немногими, у кого он ещё проявлялся, смеялись. Их союзы называли «браками по наивности».

Он снова смотрит на меня, и его взгляд горит.

— А я не смеюсь. Когда я вошёл в тот зал и увидел тебя, потерянную и напуганную, а потом встретился с тобой взглядом, и всё пространство вокруг тебя… вспыхнуло… — он делает паузу, и его голос срывается на низкий, тёплый рык, — … для меня это не было курьёзом. Это было чудо. Чудо, в которое моя собственная цивилизация разучилась верить. Я нашёл не невесту, Лиана. Я нашёл живое доказательство того, что самые древние, самые истинные пути не лгут. И за такое доказательство, — его пальцы сжимаются чуть сильнее на моей коже, — можно и нужно платить любую цену. Даже если весь мир сочтёт тебя дураком.

Тишина, которая наступает после его слов, оглушительна. В ушах звенит. Я чувствую, как кровь отливает от лица, а затем приливает обратно, и моё свечение, отражающее бурю внутри, заливает комнату трепетным, переливчатым светом.

Всё, что я думала, что понимала — рушится. Он не спасал бедную девушку. Он не бросал вызов семье из упрямства. Он совершал акт веры. В какую-то древнюю ерунду про свет. И я оказалась в центре этого.

— Значит, — мой голос звучит хрипло и странно, — если бы я не светилась… если бы этой твоей Печати Гармонии не было ты бы прошёл мимо?

Вопрос вылетает сам, продиктованный внезапной, острой обидой. Меня снова оценили не за меня. За функцию. За странную способность, которая мне самой не нужна!

Ториан не отвечает сразу. Он изучает моё лицо, читая в нём обиду, замешательство и гнев.

— Не знаю, — честно говорит он наконец. — Возможно. Ты была бы просто ещё одной несчастной душой в длинной веренице несчастных душ. Жалко, несправедливо, но… в рамках системы. Системы, которую я презираю. Но ты светилась. И это изменило всё. Это сделало тебя не случайностью. Это сделало тебя… судьбой. Моей судьбой, если угодно этому древнему свету.

— А тебе не кажется, что это немного… безумно? — спрашиваю я, отступая на шаг, и его рука опадает. — Строить всю жизнь, тратить состояние, ссориться с семьёй из-за… свечения? Какого-то биологического фейерверка?

Впервые за весь вечер на его губах появляется что-то, отдалённо напоминающее настоящую, не сдержанную улыбку. В ней есть горьковатая ирония и какая-то дикая решимость.

— А что в этой жизни не безумно, Лиана? Заключать браки по расчёту, чтобы получить доступ к рудным шахтам? Считать силу духа менее важной, чем силу кошелька? Отворачиваться от собственной истории, потому что она кажется неудобной? Моё безумие, по крайней мере, честно. Оно светится. Буквально.

Он снова подходит ко мне, и на этот раз его руки опускаются на мои плечи. Его прикосновение тяжёлое, тёплое, не позволяющее отступить.

— Ты спрашиваешь, зачем мне это всё нужно. Потому что ты та, кто загорается при мне.