Глава 4

Оглядывает нас. Мне кажется, что на мне его взгляд задерживается дольше, чем на других. Антон резко подрывается.

— Леш, а ты это… Уже пришел, да?.. Так мы сейчас… — оглядывает растерянно стол, нас.

— Не суетись, — снисходительно взмахивает рукой Янек, проходит в комнату. — Я только возьму кое-что.

Мы все смотрим на него. А он достает из шкафа кое-что и оборачивается. В его руке… О, даже я знаю, что это! Большая! Вытряхивает оттуда пару пакетиков из фольги, засовывает в карман джинсов. Демонстративно. Встряхивает коробку.

— Тебе оставить? — обращаясь к Антону.

Антон краснеет, закашливается и почему-то смотрит на Жанну. Она тоже покраснела, но не так сильно, как Антон. А Янович переводит взгляд на меня.

— Не надо, — сипит Антон. — А мы тебе это… Курицы тебе оставим.

— Не надо, — еще один снисходительный взмах руки. — Гуляйте, дети.

Он выходит. И тут я отмираю. И, наскоро еще раз попрощавшись, тоже пулей вылетаю. О том, что это выглядит так, будто я догоняю Яновича с презервативами, в тот момент я, конечно, не думаю.

Но натыкаюсь на него буквально через минуту, на лестнице.

Перегорела лампочка. На площадке между пролетами полумрак.

Янович стоит так, что его не обойти.

— За мной пошла?

Вот это самомнение! Вот это эго до небес! Фыркаю как заправская лошадь.

— Вот еще!

— Дай угадаю. Завтра на занятия?

Завтра воскресенье, но я упрямо киваю.

— Завтра в библиотеку. Надо проект доделать.

Цокает. Фыркают лошади, а цокают кто? Цикады? Или тоже лошади, но другим местом?

— По-прежнему хорошая правильная девочка Леночка.

Издеваешься, да? Точно издевается. Хорошая правильная девочка Леночка, настолько хорошая и правильная, что ее даже трахнуть не хочется! Несмотря на твердое и больше. Сиськами не вышла! Или чем там еще.

— Кто тебе сказал, что я хорошая и правильная?

— Ты сама. Сама и сказала. Что ты хорошая. И правильная.

В его словах такая издевка. Такая откровенная и неприкрытая издевка. Для него слова «хорошая» и «правильная» — явно ругательные.

— Уже нет.

Легкая ухмылка, плясавшая на его губах, гаснет. Вдруг придвигается.

— Что значит — «уже нет»?

— Отойди.

— Ты сама мне сказала, что девственница!

Я испуганно оглядываюсь. Эй, ты чего орешь тут на все общагу?! Но рядом никого нет.

— И что? Было — и сплыло. Это же не пожизненный диагноз.

Янович замирает. Смотрит на меня распахнутыми глазами — распахнутыми широко и, кажется, бездумно. По крайней мере, мне кажется, что сейчас в его взгляде мыслей — ноль.

— Ты что… Ты хочешь сказать… Я же тебя не… У нас же не было!

Я снова не знаю, что со мной происходит. И почему я веду себе с Яновичем так. Зачем я ему вру. Но я вру. Я иду ва-банк.

— Ты — не. Тебе это было не надо. Но кому-то другому это вполне могло оказаться надо.

— Ты с ума сошла, что ли?! — он не просто орет, Янович уже ревет. И пока я соображаю, на сколько этажей слышно его рев, он хватает меня за руку и тащит.

А я, пока он меня тащит за руку по направлению к моей комнате, вспоминаю о том, что сказала Оля, когда уезжала. Когда она вернется — завтра утром или вечером?!

***

Когда утром я протрезвел, то решил, что все к лучшему. Такие, как Леночка Ларина — только лишний головняк. Не то, что Дашка. Она, правда, с утра тоже поныла, но потом быстренько собрала вещички и потопала к себе. А если бы я переспал с этой Леной…

Ой, нет. Девственницы — тот еще головняк. Мозг бы весь вынесла. И еще не факт, что удовольствие бы получил. Не-не, иногда благородным быть полезно. А я с ней вообще весь из себя исключительно благородный. И от насильников отбил, и на честь не покусился. На этом наши исключительно благородные отношения лучше и прекратить.

Черта с два.

Каким-то вечером, который можно было потрать гораздо более увлекательно, я поймал себя на том, что сижу, и, как олень, выслушиваю Антошин спич по поводу их совместного с Леной проекта. Причем с уймой всяких ненужных деталей и с демонстрацией каких-то графиков и диаграмм. Жуткая нудятина у них нам на экономе. Но я слушаю. Пытаюсь вникать. Задаю вопросы. И все по одной-единственной причине. В рассказе соседа по комнате мелькает имя Лены. И у меня почему-то от этого что-то екает внутри.

Да что это такое?!

Но «это» продолжается. Мы теперь с Антоном общаемся гораздо больше. Сидим вечерами, трем за учебу, за наши новости студенческие Мне это было раньше на хрен не надо, у нас с Антоном слишком разные сферы интересов, чтобы так плотно общаться. Раньше все разговоры только на бытовые темы. А теперь… Антону мое внимание льстит, я вижу. Он с самого начала относился ко мне с придыханием. И теперь выкладывается, не затыкается, рассказывает про всех и все. Но меня в его рассказах интересует только одно. Точнее, одна.

И по-прежнему екает на ее имя. И я уже многое про нее знаю, хотя стараюсь никак не выдать свой интерес. Да, все так, как я и подумал. Умница, скромница, отличница. Антон говорит о Лене всегда с похвалой или нейтрально. В последнее время как будто рассказывает о ней больше. Может, я себя чем выдал? Вот же палево! Или это связано с тем, что они там свой проект куда-то дальше двигают?

И тут день рождения Тохи. И Лена придет.

— Ты не посидишь с нами, Янек?

В голосе Антона звучит надежда. Да, для него было бы круто, если бы я с ним потусил. Но… Нет. Вручаю в качестве подарка Антону пару бутылок более-менее приличного вина — эти неженки водку не пьют. И сваливаю к нашим.

Потом туда приходит Даша. У нас с ней как-то не очень. Она хочет, чтобы я держал ее в команде, демонстративно вешается на меня. А я все больше и больше хочу поменять ее на веселую толстушку Валю. На почве этого и сремся постоянно.

В этот раз Дашка ласковая, как мартовская кошка. А я какого-то хрена не могу отвязаться от мысли, что они там делают, вчетвером, в моей комнате? Там какой-то Костя приперся, рыхлый и с прыщами сквозь усы. Совсем не вариант для хорошей девочки.

И в какой-то момент, когда веселье уже набрало обороты, а я все еще сижу, как дурак, какого-то хрена трезвый, понимаю, что не могу тут сидеть, когда они там в моей комнате непонятно что делают. Сам же им вина купил. А этим неженкам с эконома много не надо.

— Ты куда? — перехватывает Даша мою ладонь. Это уже, кажется, было.

— За гондонами, — отвечаю нарочно громко.

Кто-то ржет. Даша смотрит на меня черными глазами. Молча кивает.

Да идите вы все…

Быстро иду по направлению к комнате. А там меня ждет сюрприз. Точнее, главный сюрприз мне влепили на лестничной площадке. Влепили аккурат между глаз.

***

За нами захлопывается дверь. Леша смотрит на вторую кровать.

— Оля уехала? — киваю. — Зря уехала! За тобой, как выясняется, глаз да глаз нужен!

Ах ты… Да как ты смеешь…

— Ты охренел, Янович?! Какое твое собачье дело до меня?!

Я ору. Нет, я не ору. Мой голос тихий по сравнению с тем, как орет Янович.

— Я не для того тебя от насильников отбивал!!! Чтобы ты разбазаривала то, что я сохранил!

— Не ори на меня!!!

В стену барабанят соседи, им не нравятся наши крики. Мне они тоже не нравятся.

А Леша вдруг проходит мимо меня, плюхается на мою кровать, прячет лицо в ладони. И все в комнате в одну секунду меняется. Я смотрю на его спрятанное в ладони лицо, на русоволосую макушку. Когда мне еще выпадет шанс полюбоваться на макушку Янека?

Он отнимает руки, вздыхает.

— Ленка, вот чего меня так нахлобучивает, а? — его тон какой-то непривычно неуверенный. Трет лицо. — Извини. Извини, что накричал. Я сам не свой. И не знаю, что со мной, — заканчивает совсем жалобно.

Это он в точку. Я тоже не узнаю Лешу Яновича. Еще несколько секунд назад это был типичный Янек. А теперь… Кто ты?!

Чувствую какую-то непонятную дрожь. Делаю осторожный шаг к Леше.

— Да уж. Совсем на себя не похож, — прокашливаюсь. И решаюсь. — Наверное, не стоит тебе говорить, что я… пошутила.

Он вскидывает на меня глаза. Серые. Невозможно красивые.

— Пошутила про что?

— Про… про… про… — под его взглядом начинаю вдруг запинаться. — Ну… про… это.

— Точнее?

— Никому не надо! — выпаливаю. — Тебе не надо. И никому другому тоже… — вдруг шмыгаю. — Тоже не надо. Никому не надо. Тоже мне… Великое сокровище.

Он резко встает. И так же резко притягивает меня к себе.

— Никакая ты не умница. Ты дура.

И в этот момент я с ним согласна. Лишь бы он не переставал меня целовать.

Я вообще готова на все — только бы он не переставал меня целовать.

Настоящее время

Я решаю размять ноги и прогуляться до правового управления за документами. С девушками, работающими у Яновича, у меня установились нормальные отношения — в отличие от других служб. У Алексея практически весь коллектив женский, только один парень. Но все толковые. Я иду в его вотчину без опаски встретить там Алексея, потому что знаю, что он уехал в суд.

Я вхожу без стука и застаю финал разговора. Незнакомая мне женщина в плаще стоит ко мне спиной.

— Передадите, девчонки?

— ЮльВитальна, не переживайте, передадим. Как только — так сразу.

— Спасибо, девочки. Как он умудрился дома забыть, ума не приложу. Рассеянный стал в последнее время Алексей Владимирович.

И я замираю совсем. Я вдруг мгновенно понимаю, кто эта женщина, стоящая ко мне спиной. А она оборачивается, и я жадно впиваюсь взглядом в ее лицо.

Обыкновенная. Нет. Иначе.

Не знаю, чего я ждала от Лешкиной жены. Ну, он такой… видный. Роскошный даже, наверное. Или это я к нему до сих пор необъективна. А она… Не знаю, правда, кого ожидала подсознательно. Какой-то глянцевой красотки типа той самой Дашки? Или… Не знаю, кого.

А она обыкновенная. Точнее, нормальная. Скуластое лицо, слегка курносая, большие серые глаза. Симпатичная, правда, симпатичная. Фигуру под плащом не разобрать, но, кажется, без лишнего веса.

Я все еще смотрю на нее. У нее серые глаза, русые волосы скручены сзади в небрежную гульку. Они похожи с Лешей. Не как брат с сестрой, не чертами лица, а так… Оба сероглазые, оба русоволосые. У Лешки, правда, нос без малейшего намека на курносость, прямой, крупный.

А так…

Не зря говорят, муж и жена — одна сатана. И сын у них, наверное, русоволосый и сероглазый.

— Здравствуйте, — она здоровается спокойно, и смотрит на меня так же спокойно, с легкой долей любопытства.

Я не успеваю ответить, одна из сотрудниц начинает нас торопливо знакомить.

— Елена Сергеевна, а это Юлия Витальевна, жена нашего Алексея Владимировича. ЮльВитальна, а это Елена Сергеевна, наш аудитор. Проверяет нас, — заканчивает с нервным смешком.

— Добрый день, Юлия Витальевна, — я, наконец, отмираю.

— И вам добрый, Елена Сергеевна, — благожелательно отзывается Юлия Витальевна. — Леша о вас много рассказывал.

Банальное и совершенное неуместное «Надеюсь, только хорошее» успешно проглатываю. Вряд ли Леша говорил обо мне что-то хорошее своей жене. Вряд ли вообще говорил обо мне. Хотя, кто их знает, как у них в семье все устроено.

Жена. Все-таки жена. И от этого отмахнуться нельзя, чтобы ни было написано в его личном деле. Жена. Жена. Жена… Почему же так больно?!

Я отворачиваюсь от Юлии Витальевны.

— Барышни, мне от вас кое-что нужно.

Они тут же подрываются исполнять мои капризы, на Юлию Витальевну больше не смотрят. И это доставляет мне совершенно неправильное, постыдное удовольствие. Она же негромко прощается, еще раз напоминает в пространство кабинета про просьбу что-то передать и уходит.

***

Я снова курю и смотрю на город. С высоты двадцать третьего этажа. Город засыпает, просыпается мафия.

И чего ей не спится?!

Чего не спится воспоминаниям двенадцатилетней давности?! Жила столько лет и не вспоминала. Ни город своей студенческой юности, ни Лешку Яновича. Ну разве что так… Изредка. Иногда. Совсем-совсем редко и под определенное настроение. Под то самое настроение, когда хочется делать всякие глупости и звонить бывшим. У меня бывших не было. Теперь вот есть. Бывший муж есть. А вот у Леши нет бывшей жены. У него жена самая что ни на есть настоящая.

Одно дело — просто иногда, редко, под настроение вспоминать свою первую жгучую студенческую любовь. И совсем другое дело — иметь с ним дело каждый день. Конечно, у меня не такая задача, чтобы каждый день видеть начальника правового управления. Но ежедневно его встречать в офисе — запросто. И от этого каждый раз екает. Ноет. И прочее такое же, взрослым людям несвойственное. Это в девятнадцать может ныть и екать. А у аудитора — нет.

Есть еще одно «нет». Как это говорят — табу? Вот сегодня я себе это табу очень отчетливо нарисовала. Когда познакомилась с милой женщиной по имени Юлия. Вполне возможно, у нее фамилия не Янович. Вполне допускаю, что у нее в паспорте нет штампа, а на пальце — обручального кольца. Кстати… Не посмотрела я на ее руку. Ну и хорошо, что не посмотрела, было бы глупо.

Мне прямым текстом сказали, что это Лешина жена. Она сама привезла что-то, что он забыл дома. Лешка сказала, что у него есть сын. Какие еще нужны доказательства?!

Алексей Янович для меня — табу. Это муж женщины по имени Юлия и отец мальчика, имени которого я не знаю. Этого достаточно, чтобы прикопать все свои блаженные, выползшие из двенадцатилетнего небытия воспоминания. И совершенно неуместные мечты родом оттуда же.

Прикуриваю. Достаю из кармана кардигана зазвонивший телефон.

— Что-то ты не звонишь, не отчитываешься.

Смотрю на часы на запястье. Начало одиннадцатого. Вообще-то, я могла бы спать уже. Но когда Анатолия волновали подобные мелочи?

— Не припомню, чтобы в нашем соглашении была прописана промежуточная отчетность. Только срок и итоговый результат.

— Ленок, ты зачем зануду включаешь? Скажи по-человечески, что там?

— Неоконченную работу дураку не показывают.

— Лена!

Выдыхаю. Свое раздражение и длинную струю дыма. Ссориться с Анатолием мне все-таки не с руки.

— Хорошо. Скажу иначе. Пока ничего.

— Совсем-совсем ничего? — выдыхает он разочарованно.

— Все чистенько и аккуратно. Косяки совсем мелкие.

— Лена, я в тебя верю. Ты найдешь.

— А тебе надо, чтобы я нашла?

Анатолий молчит. Но ответ считывается. Когда он мне предлагал эту работу, речь шла просто об аудите. А теперь… Теперь, похоже, я должна что-то найти. Что найти? И что будет, если не найду?

— Ну что ты молчишь? Хочешь результат — конкретизируй.

— В этих делах, милая моя, конкретика — излишняя.

Мне не нравится его снисходительный тон. Внутри что-то холодит, а это нехороший признак.

— Толя, я аудитор. Я — квинтэссенция конкретики.

— Квинтэссенция, — хмыкает. — Лена, тяга к слишком умным словам — признак провинциалки.

— Я такая и есть. Еще что-то?

— Ничего. Скучал по твоему голосу. Копай, Леночка, копай, золотая моя. Что-нибудь — да найдешь, я в этом уверен. До связи.

Разговор с Анатолием выбивает меня из себя. Но не потому, что остались какие-то чувства. Их нет — вдруг понимаю не без удивления. Беспокоит меня другое. Очень похоже, что Толя на ходу меняет правила игры. Либо я просто не просчитала все правила сразу. Могла, тогда я была все же еще не совсем в себе. Я долго-долго еще стою на балконе, пока не замерзаю. Думаю. Выводов пока не получается, но я не сомневаюсь, что они придут.

***

Стою у окна и смотрю. У меня под окном парковка. И там, на парковке, Лешка Янович. Впрочем, нет. Алексей Владимирович Янович. С супругой. Она по какой-то причине приехала за ним, может быть, у них одна на двоих машина. Или еще какая-то причина. И вот теперь они стоят у автомобиля, она поправляет ему воротник куртки, он открывает перед ней пассажирскую дверь, придерживает за спину.

Он и она. Мужчина и женщина. Муж и жена.

Юлия, перед тем, как сесть, поворачивается и что-то говорит Леше. Он с улыбкой отвечает ей, заправляет прядь волос ей за ухо. Потом она садится, он захлопывает дверь, обходит машину, садится с водительской стороны.

Машина трогается, выезжает с парковки. Стоп-кадр чужого семейного счастья исчезает. А я еще долго стою у окна.

Вот они сейчас приедут домой. Там их сын. Или они его заберут по дороге из детского сада? Я не знаю, сколько лет Лешиному сыну. Но в любом случае, они окажутся дома втроем. Будут ужинать. Разговаривать. Что-то еще делать. А потом Леша и Юлия лягут вместе в одну постель. В ту самую, в которой они уже зачали одного ребенка. И, вполне возможно, именно сегодня они снова будут заниматься сексом. Таким… нормальным супружеским сексом. А, может, он у них до сих пор жаркий. Это у нас с Толей было… не очень горячо. Виновата, конечно, была я.

А с Лешкой я была другой. Потому что я была моложе? Потому что с Лешкой? Он в двадцать лет был в постели огонь огненный. Интересно, а какой сейчас?

Нет. Не интересно. Не должно быть.

Табу, ты помнишь, табу!

Самовнушение не помогает.

Двенадцать лет назад

Я готова на все, лишь бы Лешка меня целовал. Реально на все. Пусть прижимается большим и твердым. Пусть даже это большое и твердое окажется у меня внутри. Да, с ним я готова пойти до конца. И правда, не бог весть какая ценность, сколько можно-то с ней носиться. Я не из моральных соображений до сих пор ни с кем не делала этого. А просто ни с кем и не хотелось, даже в голову не приходило.

А с Лешкой — да. Не то, чтобы хочется прямо этого самого. Хочется, чтобы Леша меня целовал. Чтобы не уходил. Чтобы был тут, со мной. Он мне необходим.

Он целует меня и тянет вверх мою футболку. А меня тянет к кровати. Не сопротивляюсь. Позволяю ему.

Футболка летит на пол. Мы замираем возле кровати. Он смотрит на меня так, что я отчетливо понимаю — дам ему все, что захочет. Потому что хочу этого сама. Чтобы это случилось именно с ним.

Наверное, Лешка читает это в моем лице. Резко через голову стаскивает свою футболку. И давит мне на плечо, придерживая за спину. На кровать мы опускаемся медленно, продолжая отчаянно целоваться. И не только.

Леша трогает меня. По-настоящему. По-взрослому. По-мужски.

И я не понимаю только одного — как я жила раньше без прикосновения его рук?!

***

Руки мои прилипли к ее груди, а губы — к ее губам. Какая же она… Другая. Не такая, как все.

Только моя.

Эта мысль оглушает. И слегка отрезвляет. У Лены сейчас будет первый раз. И мне бы как-то притормозить.

Нет, сначала раздеть. Тормозить буду потом. Если получится.

Она красивая. Изящная — вот такое странное слово всплывает в голове. Гладкая вся. Везде. Не дается сначала, сжимает ноги, шепчет жалобно:

— Леш-ш-ш-ш-ша….

А я уже пьяный без всякой водки или вина. Мягко убираю ее руки, шепчу на ухо, едва вспоминая нужные слова, с трудом собирая их в предложения.

— Не бойся… Не бойся… Доверься мне… Все будет хорошо…

Она убирает руки. Целую лицо, пробираясь пальцами туда, где еще никого до меня не было. Приходится снова давить на бедра и шептать что-то бессвязное на ухо. Перед тем, как окончательно сдаться, Лена отчаянно вцепляется мне в шею.

Она готова. Ее тело готово. Я уже достаточно опытный, чтобы понимать это. Но недостаточно опытный, чтобы понимать, как делать первый раз у девушки.

Чего мне ждать? Как сделать лучше? Знаю, что бывает больно. Бывает кровь. И…

Пальцы, сами собой, погладив и раздвинув снаружи, ныряют внутрь. Точнее, один. Средний.

Лена ахает и выгибается. Я замираю. От того, как там узко, горячо, влажно. И от того, как ее бедра начинают потихоньку раскачиваются. Тебе нравится? Вот так нравится, да?

Ей нравится. Целую взасос, добавляю второй палец. Глотаю ее стоны — стены в общаге бумажные. Лена ногтями проходится по моей спине, прогибаясь, подстраиваясь под мои пальцы. И тут меня срывает окончательно. Не хочу больше пальцами, не могу больше терпеть и ждать. Хочу по-настоящему.

Я делаю это рывком. Чувствую преграду и как сметаю ее в секунду. Слышу Ленкин громкий всхлип и как вцепляется мне в шею.

Заставляю себя замереть. Сердце проламывает ребра. Наклоняюсь к ее уху.

— Все хорошо… Все хорошо… Самое страшное позади…

Ее пальцы скользят вверх по шее, затылку.

— А страшно и не было.

Это потом, когда я стал старше, я понял, какая тогда меня шатала гормональная буря. А в тот момент, зацеловывая лицо Лены, я был уверен, что влюбился — насмерть и навсегда.

***

Это потом, когда я стала старше, я поняла, как мне повезло с Лешкой. Каким он был нежным — насколько может быть нежным парень в двадцать лет. Как он подготовил меня. Как все сделал… Я почти не почувствовала боли. Или он умел унять ее поцелуями и словами. И когда он яростно двигался во мне, я была уверена, что все происходит правильно. Что так и должно быть. И именно с ним. Только с ним.

***

Я до сих пор дышу, как будто марафон пробежал. Койка узкая, лежать на ней капец как неудобно. Ленка замерла у меня под боком, как будто неживая. Замерзла, наверное. Приподнимаюсь, сажусь, протягиваю руку, стаскивая с соседней кровати плед, и накрываю Лену.

— Это Олино!

— Оля когда возвращается?

— Завтра.

Мы замолкаем. Я обычно сразу ухожу. Чтобы избежать лишних и ненужных разговоров. Девчонок после секса почему-то всегда пробивает на «поговорить». Но как я уйду сейчас, от Лены?! После ее первого раза? После нашего первого раза.

— Ты уйдешь? — ее тихий голос.

— А ты хочешь, чтобы ушел?

— Не хочу.

Чувствую странное облегчение от ее слов.

— Тогда не уйду. Двигайся.

Вдвоем на этой кровати лежать капец как неудобно. Устраиваюсь на спине, Ленка на мне. Она снова замирает. Наверное, впервые лежит на парне. Меня распирает какое-то непонятное чувство удовольствия. И как будто даже гордости непонятно за что. Кладу руку на изгиб поясницы. Шикарное место. И то, что ниже, тоже.

— Ты как?

— Нормально.

— Знаешь, я в первый раз так… — ляпаю зачем-то. — Ну, с девушкой. В смысле, ты у меня первая девственница.

Зря ляпаю. Будто хвастаюсь, как много у меня было до нее. Не так уж и много, вообще-то. Знаю тех, у кого побольше.

— Ты у меня тоже первый.

— Я заметил.

Ой, я тупой сейчас, тупой-претупой. И вообще, если честно, когда Ленка лежит на мне, все мои мысли о том, что неплохо бы зайти на второй круг.

А она еще, как назло, начинает гладить мне плечо.

***

Мне хочется его гладить. Мне хочется его трогать. Мне хочется изучить Лешку. Он вон меня… везде… уже… Нет, там я его пока не готова трогать. Или готова. Не знаю. Не думается. Хочу лежать и медленно целовать Лешку в плечо.

— Лен… — его рука смещается вниз. Оказывается, мне нравится, когда меня лапают за задницу! — Если ты будешь делать так дальше, то… то мы двигаемся прям ко второму разу.

— Ты больше не можешь? В смысле, два раза подряд?

Цокает. А я бедром чувствую, как его «там» приподнимается, твердеет.

— Я и три раза могу! — мне хочется прибить его за это дурацкое хвастовство. Леша замолкает. А потом выдает тихо: — А ты? Тебе не будет больно? Еще… еще раз?

Не отвечаю. Больно мне будет, если Лешка сейчас уйдет. Я целую его в шею, чувствуя, как его руки начинают лапать совсем бесстыдно.

Черт, когда же завтра Оля приезжает?! Но в любом случае эта ночь — наша.

***

Уже спустя два дня мы — главные герои всех университетских сплетен. Может, потому, что утром нас все-таки застукала Оля. Потому что мы не спали до середины ночи, не поставили будильник и, соответственно, проспали. А Оля приехала все же утром. Открыла дверь, оглядела нас, поставила сумку и молча вышла из комнаты.

Но, зная характер Оли, я в это мало верила. Она не сплетница. И сама я никому не говорила, это немыслимо. Лешка тоже вряд ли. Но каким-то образом все уже на следующий же день знали, что Янек встречается с какой-то замухрышкой и занудой с эконома. И чего он в ней нашел?!

Я стойко терпела все эти разговоры, шепоток за спиной и косые взгляды. Потому что была до одури влюблена в Лешку. А он вообще ничего этого не замечал. А, может, просто привык к тому, что о нем всегда ходят какие-то сплетни и разговорчики. Все-таки он звезда нашего универа.

У нас мало возможностей для встреч. Оля теперь целыми днями сидит в комнате, когда не на занятиях — готовит отчет о практике. В комнату к Лешке я ходить стесняюсь — там Антон. Мы гуляем по улицам, несмотря на холодное время года, целуемся на скамейках в университетском парке, греемся в кофейнях. И мне плевать, о чем там шепчутся за спиной. А Лешка изнемогает без секса и лапает меня прямо под курткой.

***

— Антоха свалил!

— Я знаю, — отвечаю я, отчаянно краснея и отходя к большому окну холла. Антон и мне об этом доложил. Я убеждаю себя, что о своих планах уехать на выходные домой он мне рассказал из-за проекта. Но более реальный и честный вариант, что это из-за Янека. С Лешки вообще станется толсто намекнуть Антону, чтобы освободил на выходные комнату. А с Антона — послушаться, он все-таки к Леше с большим пиететом относится. Как бы то ни было, у нас есть комната. На целые выходные.

— Приходи. Вечером. На всю ночь.

Отвечаю коротким односложным «да», убираю телефон в карман. Сердце колотится в диком предвкушении.

***

Леша быстро втаскивает меня в комнату, захлопывает дверь, прижимает к ней и целует.

Жадно.

Я не успеваю даже что-то сказать или оглянуться. Да и зачем мне оглядываться? Антона явно нет, А остальное…

Лешка тащит меня к кровати, по дороге задирая и стаскивая мою футболку. Это теперь я понимаю, какие нетерпеливые парни в двадцать. Тогда… Я немного в шоке.

Мне безумно нравится с ним целоваться. Но хочется именно целоваться! Чуть больше. А не сразу вот это…

— Лешка…

— Сейчас, сейчас… — хрипит он, стаскивая свою футболку. — Сейчас, Леночка… Сейчас… Все будет кайфово, обещаю.

Я все-таки уплываю от его поцелуев. И когда спохватываюсь, говорить «нельзя» уже поздно. Но я все-таки пытаюсь, но Лешка проглатывает мои «нельзя»… или «не надо», теперь уже не помню… Заглушает их своими сиплыми «хочу».

А его поцелуи спускаются все ниже и ниже.

***

Кто-то из парней этим хвастается — вот, мол, чего умею. И как это девчонкам нравится. А кто-то, наоборот, гордится тем, что не делает этого — типа, настоящие пацаны такого не делают. Но тема, в целом… Если тем, что ты был с девчонкой, хвастаются все, то тем, что ты целовал ее там, внизу — кто как, все по-разному.

Мой ответ однозначный. Нельзя этим хвастаться. Про это вообще никому-никому нельзя рассказывать. Об этом и не расскажешь. Слов таких нет.

Я делаю это в первый раз. Ни с кем раньше не пробовал. Я не готов. К тому, какая Лена окажется беззащитная в этот момент. Какая охуительно красивая. Как мне от этого всего оторвет голову. Зато теперь я точно знаю, какая в моменте девчонка, когда ей совсем хорошо. Теперь я очень точно все об этом знаю, не пропущу, не обманусь. Но об этом, конечно, никому не расскажешь.

Потому что настоящие пацаны об этом не говорят. Они просто делают своей девчонке хорошо.

Настоящее время

Я выхожу из своего кабинета и запинаюсь. Там, дальше, Ленка идет по коридору. И я залипаю на ее силуэте. На том, как двигаются ее бедра. И в голове мелькает, как раздвигал эти бедра. Как целовал, шалея, впервые познав, каково это — целовать девушку там.

Приходится тряхнуть головой, чтобы прогнать эти картинки. Нашел время и место — вспоминать. Но все же не могу не думать о том, когда и с кем у меня в последний раз было так, как с Ленкой. Так же огненно, по оголенным нервам, когда кажется, что вот сейчас или дышать перестанешь, или сердце остановится. И так охрененно хорошо.

А сейчас… Тухло. Все эти стопудовые варианты от того, что других вариантов просто нет. А классно было бы, наверное, чтобы и сейчас было, как тогда. Когда она у тебя есть. А ты у нее есть. Вы есть друг у друга.

Может, это только в молодости так бывает? А у взрослых людей есть стопудовые варианты. Или семейная жизнь.

Возвращаюсь обратно в кабинет, еще раз встряхиваю головой. Ну ее к черту, это околожизненную философию. Но все равно не могу отделаться от мысли, что постоянная женщина — это, все-таки круто. Та, которая своя. А у меня своей нет. И не предвидится.

У меня Юлька сейчас своя. Но ее же трахать нельзя. Я даже и не думал никогда в ту сторону, это предательство. Юля — боевая подруга. С которой мы, кажется, пять лет назад совершили большую глупость. По крайней мере, мне все чаще и чаще приходит эта мысль. Но я ее гоню.