Глава 5

— Может, мне приехать?

— Ты взрослый человек. Хочешь — приезжай.

Я слышу, как там, в трубке Анатолий хмыкает. Снова выдыхаю дым и раздражение. В отличие от дыма, раздражение не выдыхается. Оно нарастает с каждым разговором. С каждым вопросом, на который Анатолий не отвечает или отвечает уклончиво.

Что происходит? Во что я ввязалась? Пока все выглядит чисто — и в части моего аудита, и в части моего соглашения с Толей. Но его странные расспросы не дают мне покоя.

Что тебе нужно от меня, Толя? Мы договаривались на аудит. И я его сделаю. Но ты же не сможешь заставить меня подписаться под тем, чего нет? Или сможешь? Я не могу определенно ответить на этот вопрос, именно это меня и беспокоит. Я раньше не верила, даже предположить не могла, что для Толи я просто проходной вариант. Или временный. Или… В общем, что я для него совсем не то, что он для меня. Но именно так и оказалось.

Сейчас тоже может оказаться так, что то, что кажется мне невозможным, запросто может произойти. По крайней мере, Анатолий может попробовать. Я кручу все это в голове так и эдак. Мало информации, очень мало. Здесь, где я провожу аудит, все чисто. Но что-то же должно пойти не так.

— Просто мне кажется, что ты приболела.

— Я здорова.

— Ну и где твоя прекрасная профессиональная форма, Леночка?

— На месте.

— Тогда почему ты можешь ничего найти? Так не бывает, чтобы ничего не было.

— Я нашла.

— Это мелочи. Это не то.

— Так скажи, что тебе надо.

Анатолий отвечает после паузы.

— Ищи, Леночка. Ищи.

После разговора мне хочется швырнуть телефон в стену. Но не позволяю себе. Новый, дорогой. Больно много чести Анатолию.

Что же ты задумал? И в чем хочешь меня обмануть?

Я долго ворочаюсь в кровати, пытаясь сложить в голове пазл. Слишком много в нем отсутствует элементов. Но в самый момент проваливания в сон меня вдруг осеняет неожиданная и почти безумная догадка. И при этом такая очевидная. А снится мне почему-то Лешка. Впервые снится.

Двенадцать лет назад

Их команда уезжает на региональный финал. На целую неделю. А я не могу не думать о том, что Лешка уезжает с этой черноглазой противной Дашей — она же член команды. Я стала очень часто встречать Дашу в университете, хотя раньше и не подозревала о ее существовании.

— Вон она. На тебя смотрит.

Я оборачиваюсь и натыкаюсь на темный пристальный взгляд. Поднимаю выше подбородок, дергаю плечом — мол, чего надо? Она отворачивается.

О том, что эта Даша — Лешина бывшая, мне сообщила Жанна. Да чего там сообщать, я же их видела вместе, тогда, вдвоем. Сидели рядом, обнимались, целовались.

Ну и что, что бывшая. У Лешки были до меня девушки. Это у меня никого не было — ну такого, всерьез. Но теперь-то… Теперь Лешка выбрал меня!

И все равно мне до одури страшно, что он уедет с ней. Что-то во мне противно ноет, истерически орет, обреченно шепчет: «Он мой. Мой. Мой!!!». Такое со мной впервые. Но при мысли о том, что он ее просто обнимет за плечи — ну, как у них принято в команде при выходе на сцену, или, например, поцелует, если это надо для сценки какой-то — меня мутит.

Я не могу поговорить с ним об этом, потому что не знаю, как, какими словами. Это сейчас для меня самое главное, мысли об этой Даше сжирают меня. Мне так трудно, что я часто плачу. Оля меня прямо спросила: «Ты беременна?». Глупая. Мы с Лешкой в этом вопросе осторожные. Точнее, это Лешка ответственный. Да и возможностей для секса у нас не так уж и много. Правда, сейчас, когда они готовятся к региональному выступлению, Леша стал не такой ненасытный — много времени занимает подготовка.

А меня с каждым днем все сильнее и сильнее накрывает паника. И за два дня до отъезда команды я делаю то, на что полагал себя неспособной. Ну, потому что это стыдно! Но мне уже так тошно, что на все плевать. Я прямо спрашиваю Антона, не может ли он переночевать у Кости. Или у какого-то другого своего приятеля. Мне нужна Лешкина комната!

Антон не удивлен. Ноль осуждающих взглядов и интонаций. Обещает попробовать. И исполняет свое обещание.

***

Замираю перед дверью в Лешину комнату. В руках контейнер, в нем курица и картошка. А еще пакет с пирожками и с упаковкой сока.

Леша на стук открывает не сразу. Медленно стягивает с головы наушники.

— Мне Антоха только сейчас написал. Что не придет. А я…

Я быстро прохожу в комнату, закрываю за собой дверь. Протягиваю Леше контейнер и пакет.

— Тут курица с картошкой, пирожки, сок. Ты голодный?

Лешка скидывает наушники куда-то в сторону, туда же отправляет пакет и контейнер. Резко притягивает меня к себе.

— Очень.

Мы жадно целуемся, Лешка тянет меня к кровати. Это наш обычный сценарий. Но не сегодня.

Леша мне несколько раз довольно прозрачно намекал, но я так же прозрачно отказывалась. Я была не готова. Но не сегодня.

Я выворачиваюсь из его рук и сама толкаю его в грудь на кровать. Лешка замирает. А потом в его глазах мелькает понимание. Он торопливо облизывается.

— Да?

Я не знаю. Не уверена. Но сильнее толкаю его ладонью в грудь. Он в одно движение стаскивает футболку и резко опускается на кровать, на спину. И закидывает руки за спину.

Моя нерешительность начал испаряться где-то в районе перехода ключиц в выпуклость груди. А окончательно исчезла в середине красивого твердого живота с полоской русых волос. Какие к черту сомнения?! Я этого хочу.

Лешкины пальцы дрожат, когда он сам дергает ремень, расстегивает молнию на джинсах. Его голос хрипит на коротком: «Ленка…». Я убираю его руки.

— Я сама.

***

Я не хочу, чтобы эта ночь заканчивалась. И одновременно мне… Мне как-то очень странно. И это не от того, что я только что сделала. Это я еще час назад была наивная и глупая, которая считала что в рот — ни-ни, это только для тупых и непорядочных.

А теперь… Теперь я знаю, как это делает нас… Еще ближе. Хотя, кажется, думала, что ближе уже нельзя. А теперь… Где ты во мне, Лешка? Под кожей? В сердце? Еще глубже?

Я глажу рукой по его еще чуть влажной груди, закидываю ногу на бедро, утыкаюсь носом в плечо.

— Лешка, я тебя люблю.

Слова вылетают сами собой. Легко. Естественно. Как дыхание.

— А ты меня?

От ответной тишины озноб. Ледяной. Словно вдруг стекло на окне исчезло. Нет? Нет?! Всхлипываю.

— Эй, ты чего? Не расслышала? Тихо сказал? Да! Люблю, капец как тебя люблю, Ленка. Леночка моя… Сладкая моя девочка.

Лешка сцеловывает с моих щек несколько все-таки вытекших слезинок, приговаривая: «Как тебя не любить такую… После такого…». Ой, лучше молчи! А то подумаю, что ты меня за минет любишь!

Но он все шепчет и шепчет… А ночь все не кончается и не кончается… И когда Лешка с командой уезжают, у меня есть уверенность, что я переживу эту неделю без него. И пофиг на это черноволосую длинноногую Дашу со жгучими глазами. Лешка любит меня. И точка.

***

— Леш…

— М-м-м-м… — не отрываюсь от телефона.

— Леша, поговори со мной.

Откладываю смартфон.

— Конечно. Что случилось? Что-то с Артемом?

— Все в порядке с Артемом, — а потом Юля вздыхает, садится напротив меня, складывает руки на кухонный стол. — Лешка, помнишь, мы договаривались…

— Я помню все, о чем мы договаривались, Юль. Я все выполняю.

— Я не об этом, — раздраженно отмахивается.

— А о чем?

— Помнишь, мы договаривались, что если у кого-то из нас появится кто-то… Что если мы встретим кого-то — ты или я… Что-то серьезное, помнишь?

Медленно киваю.

— Ты кого-то встретила?

Она шлепает меня по руке.

— При чем тут я! Я про тебя, дурачок!

И ничего я не дурачок. Но не понимаю.

— Юль, я вообще не понимаю, про что ты.

— Леха, я ж тебя как облупленного знаю!

Лехой она называла меня тогда, в другой жизни. Сейчас что?

— Ты мне можешь ясно и предметно сказать, в чем дело?

— Это ты встретил кого-то! — откидывается на стуле, складывает руки на груди и смотрит на меня — торжествующе и уверенно.

Качаю головой.

— Юля, что за фантазии?

— Никакие не фантазии. У тебя появился кто-то. Я точно знаю. Ты загруженный, задумчивый, постоянно о чем-то думаешь.

Охренеть логика.

— Юль, у нас аудиторская проверка, я же тебе говорил. А после нее я буду менять место работы. Ты не считаешь, что у меня достаточно поводов для задумчивости?

Фыркает.

— Лешка-Лешка… Как будто я не знаю, когда ты про работу грузишься, а когда мечтаешь… о ком-то.

— Какое «о ком-то», Юля? Я же тебе русским языком говорю — аудиторская проверка! Да я не бываю нигде, только дом и работа. Где я мог кого-то встретить?

— Логично. А эта ваша аудиторша — симпатичная, правда?

Я открываю рот. Закрываю. И чувствую, что вдруг начинаю отчаянно, как мальчишка, краснеть. Как женщины это делают, вот как?! Как они попадают пальцем в небо — и в десяточку?!

— Ага! — Юлька торжествующе тычет в меня пальцем. — Попался! Это она, да?

— Юля, прекрати этот детский сад.

— Леш… — она встает, подходит сзади, кладет руку мне на плечо. — А ты не думал… Что мы тогда… Что мы тогда ошиблись? И не надо было… делать так?

Да как не думал? Думал. Толку-то?

— Даже если и так. У нас нет машины времени, Юль. Мы не можем вернуться назад и все переиграть. Подумай об Артеме. Как мы ему это все объясним? Что скажем?

— Я всегда думаю об Артеме. Он мой сын. Но…

Юлька не заканчивает. Щелкает замок двери ванной, на пороге кухни появляется Темыч с влажными взъерошенными волосами и в пижаме.

— Мам, пап, я все.

Юля встает. Сегодня ее очередь читать Артему на ночь. Темка подходит, подставляет темноволосую макушку, куда я его чмокаю. А потом они уходят.

Юля говорила про ошибку. Возможно, так оно и есть. Это очень тяжелое чувство — понимать, что ты совершил ошибку, и каждый день видеть последствия этой ошибки. И не видеть пути, как это все исправить.

Я с этим чувством живу. А еще в последнее время меня не оставляет ощущение, что я занимаю чужое место. Что что-то важное проходит стороной. И сейчас, и тогда, двенадцать лет назад.

Двенадцать лет назад

Наши проиграли. Вылетели в самом начале. И возвращаются уже через два дня. Радости от этого у меня нет.

Утром, после первой пары, приходит сообщение от Леши: «Мы приехали. Я в общагу, отсыпаться. Всю ночь в поезде бухали. Не приходи сегодня».

С одной стороны, я, конечно, рада, что Лешка так рано вернулся. С другой стороны, понимаю, что он жутко расстроен. А еще мне не нравится вот это его «Всю ночь в поезде бухали». Не нравится, потому что я искренне считаю, что алкоголь — это вредно. А еще не нравится, что Лешка прямым текстом говорит мне, чтобы я к нему не приходила. Он уставший, он не совсем трезвый, он очень расстроенный. Он не нуждается во мне. А вот я хочу быть рядом с ним сейчас. Хочу его утешить. Он нужен мне любой. Но у меня сегодня четыре пары. Одна из них, последняя — у Аркадия Игоревича, ее вообще прогуливать нельзя, после нее мы должны обсудить проект.

Перед парой разговариваем с Антоном.

— Лешка приехал.

— Знаю.

Антон вздыхает.

— Жалко, что проиграли.

— Жалко.

Антон молчит. У меня появляется странное, необъяснимое чувство, что он хочет мне что-то сказать.

— Что?!

Антон мнется, вздыхает. А потом вдруг выпаливает.

— Мне Костя рассказывал… Он же прямо в курсе всего… Что эта Дашка Янеку проходу не давала. Что вешалась на него. И что они в одном номере жили. И что это из-за нее…

Он не договаривает. В аудиторию входит Аркадий Игоревич. А я хватаю рюкзак и бегу мимо преподавателя к двери.

— Ларина, вы куда?! — ахает Аркадий Игоревич.

Я не отвечаю. За мной с грохотом закрывается дверь аудитории, а я уже бегу дальше. Если это правда… Нет-нет, это не может быть правдой. Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

***

Меня перехватывает выглянувший из кабинета начбез.

— Алексей Владимирович, заверни ко мне на пару минут.

Дело не ограничивается парой минут. Гладенький нарыл информацию, и ему с кем-то надо этим поделиться. А делится информацией Геннадий только с ограниченным кругом лиц. Все по уставу.

Я слушаю молча. Мотаю на ус. Слегка офигеваю.

— У Калинкина этого репутация, конечно… — Гена качает головой. — Совесть кристально чистая, ни разу не пользованная, в сейфе хранится.

— Ты говорил.

— Там еще хуже, Лех. Я тут пораскинул мозгами. Не дает мне покоя, что нас его бывшая проверяет. С учетом того, как они расстались — на благотворительность с ее стороны не похоже. Специалист она высококлассный, не та у нее ситуация, чтобы вот без работы сидеть и за любое предложение хвататься. С таким мудацким бывшим дела иметь — это я не знаю, кем надо быть… — Геннадий крутит пальцами. — А она на вид вроде женщина вменяемая. Есть вариант, конечно, что он ей денег навалил по двойному прайсу. Но Калинкин этот тот еще жмот, да и зачем ему это?

— Судя по твоему довольному лицу, ответы у тебя есть.

— Есть версийка, — довольно кивает Гена. — Требуется твое критическое мышление, Алексей. Их же там трое собственников. Сдается мне, что Калинкин хочет, чтобы супруга бывшая ему такое заключение аудитора накатала, что актив этот перестал быть вкусным. Убедить в этом партнеров. Потом задешево слить его на свою подставную фирму. И — оп-ля, ты единоличный владелец на самом деле очень даже вкусного и прибыльного актива.

— Ты думаешь, что его партнеры не обратят внимания на то, кем подписана аудиторская проверка? Это же на поверхности лежит.

— Согласен, тут узкое место, — Гладенький все равно собой доволен. — Но, согласись, версия годная?

— Продуктивная, — киваю задумчиво.

— Лех, на тебя бабы нежно реагируют. Может, ты ее сегодня на юбилее Ильича подпоишь и того — пощупаешь на интересующий нас предмет? А что — она женщина разведенная, по мужской ласке, поди, соскучилась.

— Вообще-то, я женат.

— Знаю я, как ты женат.

Гладенький знает. Единственный, кто знает. Я ему не рассказывал, но у него свои источники информации. Знает и молчит, никому не говорит.

Я встаю.

— Слушай, Ген, ну нам-то, в конце концов, какое дело до этого Калинкина? Это пусть у его партнеров голова болит, раз с таким мудаком связались. Может, и они такие же. Ты ж тоже на новых собственников не планируешь работать?

Гена задумчиво качает головой.

— Дела-то, может, и нет. А все равно я не люблю, когда мутно.

Тут с Гладеньким спорить бессмысленно. Он дотошный до изжоги.

***

— Лена, привет.

Вздрагиваю, оборачиваясь от шкафа с документами. Кажется, это впервые, когда Леша сам приходит ко мне в кабинет.

— Привет, — медленно возвращаю папку на место.

Я не готова к тому, что он оказывается так рядом. Не совсем вплотную, конечно, но для меня сейчас, после того, как я его старательно избегала, два метра — это рядом. Ничего не могу с собой поделать — отвожу взгляд. Я не могу сейчас смотреть на него, не могу видеть эти широкие плечи, коротко выбритые виски, взгляд серых глаз.

Зачем ты пришел?! Я тебя не звала!

Лешка моргает растерянно. Замечательно. Я ляпнула это вслух.

— Извини, — продолжаю ляпать. — Заработалась. Проходи, пожалуйста.

— Я ненадолго. Я понимаю, что и ты у нас ненадолго, но, все-таки… Если ты придешь, Ильичу будет приятно.

— Что?! Кому?!

— У нашего директора сегодня день рождения. Юбилей. Часа в четыре собираемся скромно поздравить юбиляра. В конференц-зале. Приходи. Пожалуйста.

Леша уходит. Я остаюсь наедине со своими мыслями. Можно, конечно, отказаться. Я тут человек чужой и временный, к тому же не пользующийся большой симпатией. Отказаться от приглашения будет правильнее всего. Но я почему-то думаю о том, какими словами поздравить Бориса Ильича.

Двенадцать лет назад

Я толкаю дверь, и она поддается. Не заперта.

Кто же так делает, Леша? Со мной ты всегда запирался. А с ней…

Ты с ней. Это правда.

Они стоят в обнимку. Пока одетые. Когда я влетаю в комнату, Леша отталкивает Дашу. Но у них обоих вспухшие губы.

Целовались. Целовались. Целовались.

И не только. У нее, оказывается, кофточка до середины расстегнута.

В моей груди рождается какой-то звук. От которого я глохну, слепну. Во мне вообще умирает все, кроме ног. И желания бежать. Куда-то. Куда угодно.

Я разворачиваюсь, слепо тыкаюсь в дверь. Словно откуда-то издалека слышится Лешкин крик: «Лена, стой!».

Но меня уже тут нет.

Меня совсем нет.

***

Я каким-то образом оказываюсь в своей комнате. Не помню, как я туда шла. Бежала.

Падаю на кровать. В груди горит, в горле булькают рыдания, но глаза сухие. Слышу, как скрипят ножки стула — это Оля отворачивается от стола, за которым сидела. Слышу ее вздох.

Звуки возвращаются. От этого только больнее.

— Ты точно не беременна?

Рыдания все-таки прорываются. И в этот момент дверь нашей комнаты со стуком открывается. Я поворачиваюсь. На пороге Янек.

— Я же сказал тебе — стой.

Меня подкидывает на кровати. Мне сейчас все равно, что мы не одни, что у нашего разговора будет невольный свидетель — Оля.

— Как ты мог?! — подлетаю к Леше, толкая его изо всей силы двумя руками в грудь. Не могу смотреть на его вспухшие губы, зажмуриваюсь. Так и толкаю. — Как?! Ты?! Мог?!

Он перехватывает мои запястья.

— А ну успокойся. Все совсем не так.

— Ты целовался с ней! — я распахиваю глаза. — Ты с ней целовался! Я видела! Не отпирайся!

Лешка закатывает глаза. Я только теперь вижу, какой у него потрепанный вид.

— Ну и что, что целовался. Ничего не было.

— Что значит — ничего не было?! — я срываюсь на ультразвук. — Ты с ней целовался!

— И все. Больше ничего не было.

— Ты специально мне написал, чтобы я не приходила! Чтобы ты с ней… — мне мешает говорить какое-то чудовищное бульканье в горле. По лицу текут слезы.

— Говорю же — ничего не было! — рявкает Леша. — Она сама полезла.

Из меня вырывается какой-то совершенно демонический хохот.

— Ах ты бедненький! Она к тебе полезла, а ты не смог отбиться! Бедный маленький слабенький Лешенька, не смог отбиться, когда его целует красивая девушка! От пяти парней отбился, а от одной девушки не смог!

— А ну прекрати истерику!

Он трясет меня за плечи. Я пытаюсь ударить его — рукой, ногой. Это все выглядит отвратительно, унизительно, гадко. И все прекращается громким, почти оглушительным: «Хватит!».

Мы замираем оба. Рядом с нами стоит Оля. Смотрит на Лешку. Она его на курс старше. Она очень серьезная сейчас. У нее такой голос, такая интонация, такой взгляд… Я не знаю, в чем дело, но Лешка молчит. А Оля открывает дверь:

— Уходи. Убирайся. Немедленно.

После паузы Леша разворачивается. И уходит. На грохот двери нам кричат из-за стены. А из меня вдруг начинают литься слезы. Я приваливаюсь к Оле, она обнимает меня, гладит по голове.

— Я же говорила — не связывайся с Янеком.

— Не го…во…ри…ла… — хлюпаю.

— Ты умная. Сама должна была догадаться.

***

Оля меня не осуждает. Но отговаривает. Она очень серьезная и правильная — эта старшекурсница Оля.

— Ни один парень этого не стоит. Лена, не бросай учебу.

Я торопливо собираю сумку.

— Я не бросаю. Мне просто надо. Я не могу здесь.

— Что ты скажешь родителям?

— Придумаю что-нибудь.

— У тебя будут пропуски. Тебя отчислят.

— Это не школа. Я потом нагоню.

— Лена!

Я разгибаюсь от сумки, поворачиваюсь к Оле, обнимаю ее.

— Все будет в порядке. Спасибо.

Оля лишь качает головой.

***

Мне ничего не пришлось придумывать. Домой я приехала уже с температурой. А наутро проснулась уже с бронхитом. Не знаю, откуда он взялся. Возможно, от того, что до автовокзала я шла в расстегнутой куртке, глотая злые горькие слезы.

Мама вызывает врача, меня поят обильным теплым питьем и пичкают горькими таблетками. Держится температура, бьет сильный кашель. Душевные страдания заменяются физическими.

На второй день приходит сообщение от Оли: «Он приходил. Спрашивал, где ты. Спрашивал твой домашний адрес». Яновича я заблокировала. И сейчас пишу торопливое: «Не говори!». Оля отвечает: «Я и не знаю. Но с него станется разузнать в деканате. Он ушлый».

Ушлый — не то слово. Но терзаться душевными страданиями, когда тебя почти до рвоты выворачивает кашлем, очень сложно.

Когда температура спала, и кашель стал реже и мягче, от Оли приходит еще одно сообщение: «Возвращайся. Янек забрал документы из универа и уехал домой». Я оказываюсь не готова к той острой боли, которая прошивает меня. Лешка, ну зачем ты так?! Нет на тебя серьезной и положительной Оли, которая рассказала бы тебе, что нет ничего важнее учебы. А ты… Что ты наделал? Зачем бросил университет? Из-за меня? Не хватало еще мне терзаться чувством вины по этому поводу! Но я терзаюсь. Только сделать ничего не могу. Разблокировать его и поговорить? Смысл? Он уже отчислился. Да и остальное тоже уже не изменить.

Я возвращаюсь через две недели. Антон успешно один защитил проект, к огромному моему удивлению. Я ему за это ужасно благодарна. А Антон сбивает меня с ног сообщением, что Янович ушел в армию.

Я снова не готова к волне острой боли. Сцепляю крепче зубы. Ну и ладно. Ну и пусть идет. Он ушлый. Он взрослый — или таким себя считает. Туда ему и дорога.

Боль постепенно утихает. Не знаю, что было бы, если бы Янович остался. Я почти благодарно ему за то, что он так поступил. А учеба… А будущее… Да восстановится потом, после армии. Доучится.

Я только один раз после этого вижу эту черноволосую Дашу. Я вижу ее, вижу, что она собирается подойти ко мне. Не знаю, откуда это берется во мне, но я делаю резкий жест — будто перерезаю горло. И она так же резко останавливается. А потом разворачивается и уходит, ссутулив плечи.

К тому моменту, когда я защищаю диплом, я уверена, что вся эта история забыта. Что я все это пережила. И даже стала сильнее. И все в таком духе.

Жизнь показала, что я фатально ошиблась.

Один поворот судьбы — и оказалось, что ничего я не забыла. И ничего не пережила.

***

Я смотрю на Лену, беседующую с Ильичом. Шеф принял на грудь по случаю юбилея, раздухарился, раскраснелся и что-то рассказывает ей, энергично размахивая руками. Лена слегка улыбается, но глаза — глаза серьезные. Бокал с вином в ее руке едва тронут.

Я тоже не пью. Но совсем не из-за просьбы Гены. Я почти не употребляю в принципе. А идею подпоить Лену и что-то у нее узнать и вовсе не принял всерьез. Это вообще идея такая себя, а уж в отношении Лены — совсем немыслимая. Сюда я ее пригласил, потому что Ильич попросил. И все. Один раз я с ней поступил с ней не очень хорошо. Этого хватит.

Хотя тогда, двенадцать лет назад, я, конечно, считал себя пострадавшей стороной. А как иначе? Ленка не дала мне ничего объяснить, убежала, когда я пытался объясниться — наорала. Потом меня выгнала ее соседка по комнате. Я был и так не вполне адекватен тогда — проигрыш команды, все ночь пили с горя, потом вся эта свистопляска с Дашкой. Я ушел отсыпаться. Как и планировал изначально. А на следующий день выяснил, что Лена уехала домой. В телефоне меня заблокировала, адрес никто не знает. А эта ее соседка по комнате меня еще и, как пацана, отчитала. Что, мол, нельзя так с девушками поступать, и сразу гулять с двумя — очень некрасиво. И что Ленка из-за меня сейчас учебу бросит, и я виноват буду.

Да кто гулял с двумя?! И кто этой Ленке виноват, что она слова мне не дала сказать?! Навалилось на меня как-то вдруг все. Дашка, дура, не понимает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза. И дело кончилось скандалом прямо в холле главного корпуса, все желающие могли видеть, как я орал, а она плакала. Потом меня вызвали к проректору. Не из-за скандала с Дашкой, конечно, нет. Он интересовался, как и почему мы проиграли. И что нужно сделать, чтобы команда в следующем году добилась большего успеха. Не рассказывать же ему, какая Дашка дура? Да и нельзя только на нее валить наш проигрыш. Хотя она в него вложилась по максимуму, конечно.

Проректору нахамил, в общем. И стыдно было потом, а толку? Сделал уже. Ленка по-прежнему меня игнорирует. В универ не возвращается. Я сходил еще раз к ее соседке, просил с ее телефона позвонить. Услышал о себе много «лестного». Попросил Антона позвонить с его аппарата, и он мне тоже отказал! Я охренел. А вокруг все перешептываются по поводу нашего проигрыша, Дашка подливает в огонь, демонстративно страдая, Ленка черт знает где.

И я сорвался. Просто психанул. Пошел и забрал документы. Раз я такой плохой для всех — значит, делать мне здесь нечего. И для полноты картины в весенний призыв отправился служить.

Есть такая расхожая фраза про то, что армия сделает из тебя человека. Меня армия разобрала на базовые элементы и пересобрала заново. Когда я отслужил и все-таки восстановился, это был другой человек. После зачисления проректор по старой памяти предложил мен возглавить команду КВН, но я лишь усмехнулся. Это все осталось в прошлом: КВН, шутки, игры и финалы, студенческие пьянки. И смешная и гордая Ленка Ларина.

Прошло двенадцать лет. И вот я смотрю на нее и думаю — а что было бы? Если бы я тогда уперся как осел. Не психанул бы. Если бы нашел ее. Или дождался бы, когда она вернется. Если бы смог поговорить и объяснить? Если бы… Может, сейчас у этой стройной брюнетки с серьезными глазами была бы фамилия Янович? Меня даже озноб продирает от такого предположения. Что Ленка могла бы сейчас быть моей женой.

Нет. Не могла бы. Потому что это несерьезно и не по статусу мне — предположения из серии «Что было бы». И потому что тот я, двадцатилетний, был далек от мысли, что он там в чем-то неправ. Это сейчас я понимаю, что вел себя как мудак. Сейчас, с высоты моего жизненного опыта я понимаю, что поступил с Ленкой по-скотски. Тогда же, в моменте, я был уверен, что я во всем и тотально прав. Просто меня никто не слушает.

А, ладно. Какая разница, что было тогда.

Я еще разбросаю взгляд на Ильича и Лену. Он, похоже, присел Лене на уши конкретно. Можно, конечно, было бы спасти нашего уважаемого аудитора, но это буду не я. Ставлю свой едва тронутый бокал на край стола и выхожу из конференц-зала.

Удивительно, но по моей персоне никто особо не тоскует. Я мог бы уехать домой. Но там Юлька с ее неудобными разговорами про то, что мы сделали пять лет назад. Я пока не готов к этим разговорам. Они не приносят пользы. Нужно решение, а его нет. И что бы ты сейчас не сделал — лучше не сделаешь. Только хуже.

В шахматах это называется цугцванг. Но у нас тут не шахматы. Ход можно пропустить. И пока ничего не делать.

Я сажусь на ноутбук и начинаю заниматься тем, что давно пора бы сделать. Объективно в этой информации у меня потребности нет, с учетом планов по смене работы. Но Гладенький меня раззадорил. Зря я, что ли, в конце концов, курсы по OSINT заканчивал?

Спустя два часа работы у меня складывается картина. Про Лену в этой картине мало. Про ее бывшего и его партнеров — прилично. И, судя по всему, нашу организацию не ждет ничего хорошего при любом раскладе. Интересно. В целом. А больше всего меня сейчас интересует, что с этим делать и стоит ли рыть дальше. Может, и не стоит — есть ощущение, что можно такого откопать, что не закопаешь потом. Но я все равно почему-то вспоминаю и прикидываю, кто у меня из знакомых работает в органах, к кому из знакомых силовиков можно обратиться. И стоит ли, все же?

В какой-то момент понимаю, что голова уже чугунная, в висках пульсирует. И пора бы и честь знать. Встаю. За окнами темно. За дверью кабинета тишина. Судя по всему, празднование юбилея закончилось.

Повожу плечами, разминаю шею. Пора домой.

Надеваю куртку, гашу свет, открываю дверь кабинета. И почти врезаюсь в Лену.