Глава 6

Лена почти теряет равновесие, я на автопилоте ловлю ее. И мы замираем. Я держу ее за плечи. Далеко не сразу понимаю, что сжимаю очень сильно, разжимаю пальцы. Но мои ладони остаются на ее плечах.

Что-то происходит. И я ни хрена не понимаю, что!

— Ты почему не ушла? — вырывается у меня вопрос. Вот это я сиплю… — В смысле… Поздно уже. И рабочий день давно закончился.

— А мы там… засиделись. С Борисом Ильичом. И Геной. Который с такой смешной фамилией. Ваш начбез.

Я чувствую отчетливый запах вина от нее.

Так.

Кто-то все-таки тебя подпоил. Генка? Ильич? Или ты сама приняла такое решение? Ты у меня девочка самостоятельная.

Вдруг неожиданно откуда-то из глубин памяти подводным вулканом прорывается воспоминание. Как Ленка сражается с моим ремнем, упрямо повторяя: «Я сама». И как у меня тогда от предвкушения сердце билось сразу и в горле, и там, под ее пальцами.

Очень своевременное воспоминание. От слова «нет».

— А ты почему еще не ушел домой?

— Работал.

Ленка едва слышно фыркает. Будто подвергая сомнению то, что я могу задерживаться в офисе для работы.

— Знаешь… Очень хорошо, что ты потом, после армии, восстановился в университете. И получил образование. И стал таким крутым специалистом.

Вот на хрена мне это комплименты? Да еще от пьяненькой Ленки? Пока я молчу, Лена продолжает.

— Я очень рада, что все те глупости, которые мы натворили, не имели серьезных последствий. И все у тебя в жизни сложилось в итоге хорошо. Сложилось же, правда, Леш?

Лена… Мы же договорились. Не ворошить. Не вспоминать. Правда, я нарушил этот договор. Я только то и делаю, что вспоминаю. Вспоминаю нас. Оказывается, это такое сладкое слово — «нас». Но ладно я. Ты-то… Ты-то всегда была умницей, Ленка…

— Лена… — выдыхаю. Слышу беспомощную интонацию в своем голосе. Ну и ладно. Пусть так. Так лучше, чем… — Лен, мы же вроде договорились…

— Ты прав, — она будто просыпается. И голос звучит совсем иначе. Громче. Четче. — Это я… так. Извини.

Резко отворачивается. Не знаю, слышу ли я этот тихий всхлип, или мне он кажется. Но вижу, как опущена ее голова, когда Лена делает первый шаг. От меня. И это у моей Ленки, которая очень любила гордо задирать нос.

Я не понимаю, что со мной происходит. Знаю только, что не должен позволить ей сделать второй шаг. Снова хватаю за плечо, разворачиваю. Потом за руку. Втаскиваю нас в кабинет, закрываю дверь. Почему-то на защелку.

Дальше что?!

Ее тихое беспомощное:

— Лешка…

И я проваливаюсь. В себя, в прошлое, в свои воспоминания. Они вдруг подменяют собой реальность, они становятся ею.

Я притягиваю Лену к себе и целую. Жадно, до головокружения, до судорог в пальцах стискивая ее талию. Как тогда, когда был уверен, что это моя любимая до одури Ленка. Как тогда, когда она шептала мне: «Я люблю тебя, Лешка».

А она целует меня в ответ не менее жадно. Так, что я слышу в ушах тот ее шепот: «Я люблю тебя, Лешка». Все возвращается. И хотя в голове еще какое-то время остаточно пульсирует мысль: «Надо остановиться!» — кто остановится? Нет больше ни руководителя правового управления Алексея Владимировича Яновича, ни аудитора Елены Сергеевны Калинкиной. Здесь нет взрослых разумных людей. Прошлое поглотило нас целиком, став нашей реальностью. И вот они, с нами — та же жаркая юношеская страсть, та же потребность друг в друге. Как будто не исчезали никуда.

Моя куртка под натиском женских пальцев падает на пол. Мы куда-то двигаемся. Куда-то вглубь кабинета. Там что? Там только стол.

Пофиг. Стол — так стол.

***

Свет фонаря с улицы расчерчивает кабинет в тени и полосы. Во что-то, мало похожее на реальность. Все условное, все графичное. Кроме него.

Лешка настоящий. Большой. Горячий. Широкие плечи и сильные руки. Пахнет. Господи, почему он пахнет так же, как тогда?! Столько лет прошло, столько всего поменялось в его жизни, но пахнет же… Как тогда. Почему?!

Чтобы я потеряла голову окончательно. Впрочем, у меня и так нет шансов выплыть. Я попала в колею, из которой выход только один. Один на двоих. И иного мне сейчас не надо.

Куда-то в темноту нереальной реальности улетает Лешкин лонгслив, и я зажмуриваюсь на секунду, от того, какой он стал. Мой Лешка превратился в мощного широкоплечего мужчину с темным взглядом, который точно знает, чего хочет. Сейчас он хочет меня.

Куда-то под его руками исчезает моя блузка. Чувствую, как спина липнет к гладкой поверхности стола, когда Леша опускается сверху. Это последнее, что я чувствую без него. Дальше у нас все общее, одно на двоих. Дальше мы вообще превращаемся в нечто единое целое.

Потом, когда все стихает, спина моя к гладкой поверхности стола липнет еще сильнее. Прошлое отступает в тени темных углов кабинета. Единое целое распадется на двух отдельных людей. Распадается, естественно, по живому, с кровью. С болью.

***

У меня никак не перестают дрожать пальцы. Уже прошло больше часа. Уже штук пять сигарет выкурено. А пальцы все еще дрожат.

Я смотрю на свои пальцы. Пальцы дрожат. Я вся внутри дрожу противной липкой холодной дрожью.

Что же я наделала…

Как коварно, оказывается, прошлое. Как оно способно опутать, заморочить, околдовать. Очень удобно все валить на прошлое, да. Или на вино. Но сделала это все я.

Я. Несмотря на то, что для танго нужны двое. Для секса — тоже. Но первый шаг сделала я. Я пришла. Пришла, как Хатико, под дверь Лешиного кабинета, когда увидела, что у него горит свет. Пока решалась, свет погас. Но я не ушла. Нет. И я же первая начала этот разговор про прошлое. Хотя мы договорились не вспоминать. Не ворошить.

Все я. Во всем виновата я. И дело совсем не в том, что я нарушила договоренность не вспоминать. Воспоминания — это полбеды. Они никому не могут причинить вреда. Ну, вспоминаешь — и вспоминай себе. И даже не в том, что твои воспоминания привели тебя туда, куда не стоит возвращаться — в объятья мужчины, которого ты любила в девятнадцать. Да, нельзя возвращаться туда, где ты была когда-то счастлива. Но беда в другом.

Я взяла чужое. У меня был секс с женатым мужчиной. Совершенно неважно, что там написано в его личном деле, есть ли штамп в паспорте и кольцо на пальце. Леша сам мне сказал, что у него есть сын. Сотрудницы правового управления прямым текстом представили мне Юлию, как Лешину жену. Все однозначно. Он муж Юли. Он отец их сына. По всем писанным и неписанным правилам я соблазнила чужого мужа.

Я совершила невероятную подлость. Лешка… со своими моральными терзаниями он разберется сам. Но я… Я сделала то, что считала для себя невозможным. Я же всегда гордилась тем, что поступаю правильно. Стараюсь поступать правильно. Меня так воспитали, мне в моей правильности комфортно. Теперь меня из моей персональной зоны комфортности вынесло.

Что со мной произошло?! Как это вообще могло случиться?! Как я могла это сделать?! Вступить в близость с женатым мужчиной?! И то, что я любила его когда-то — это не оправдание! Вряд ли меня вообще может оправдать хоть что-то…

Прикуриваю очередную сигарету. Панорама города сияет россыпью огней. Я смотрю на них сквозь дым. Это от дыма у меня слезы.

Я же когда-то через это прошла. Мой Лешка изменил мне с другой. Я же помню, как это больно. Как выжигает внутри, как трудно дышать. Как ты просто не можешь объяснить себе — за что? За что так с тобой?!

Я тогда была молодой. В молодости все чувства сильнее и ярче. Но разве боль от предательства меньше ранит, когда тебе не девятнадцать, а уже за тридцать? У предательства нет срока давности и возраста. Я увидела Лешино предательство своими глазами. Юлия… Она, возможно, не узнает. Может быть, верность Яновичу вообще не свойственна. Может быть, я не первая, с кем он изменил своей жене. Возможно даже, она об этих изменах знает. Оправдывает ли это меня? Нет. Легче ли мне от этого? Нисколько.

Я совершила отвратительный поступок. Сделала то, что со мной двенадцать лет совершила девушка по имени Даша. Словно я приняла какую-то грязную эстафету. Обманули тебя — обмани и ты.

Я же не хотела этого! Но сделала. И в том, и в другом случае все из-за Леши. Все из-за него. Это он во всем виноват!

Нет.

Двенадцать лет назад я не могла ничего сделать с тем, что произошло со мной. Поступила плохо не я — поступили плохо со мной. Сегодня я все сделала сама. И перекладывать вину на Лешу — стыдно.

У меня и не получается. Я не могу ни в чем винить его. Я не могу даже на него злиться. Или, например, сразу и тут же возненавидеть его за то, что мы совершили. Не могу.

Нет-нет.

Где-то там, под сожалением и раскаянием, прячется другое. Горькая, приправленная стыдом сладость возвращения в его руки.

***

— Леша, что случилось?

— Ничего, — отворачиваюсь, чтобы повесить куртку. — Я же тебя предупредил, что задержусь. Работал. Артем спит?

— Спит.

Юлька резким движением разворачивает меня за плечо к себе.

— У тебя засос на шее.

Вырываюсь из ее рук. Получается резко. Отворачиваюсь.

— Извини.

Она отвечает не сразу.

— Пошли на кухню. Попьем чаю.

— Не хочу, — делаю шаг в сторону кабинета.

— А ну марш на кухню! — чеканит Юля. Совершенно Вовкиными интонациями.

***

Юля ставит передо мной дымящуюся кружку, садится напротив. Начинает неуверенно, командный голос спрятался.

— Леш… Помнишь, я же тебе говорила… Что, может, мы тогда зря… Нет, ты не думай, я ничего не забыла. И все жизнь буду благодарна тебе за то, что ты сделал. Но…

— Юля! — выдыхаю. — У тебя есть реальный план или хотя бы идея, как сейчас это все отыграть назад? А самое главное — как это все рассказать Артемке?

Она тоже вздыхает.

— Леш, если ничего не делать — ничего не изменится. И ты так и будешь… — кивает на мою шею.

— Больше не повторится, — цежу.

— Да не в этом же дело! Это она, да? — прищуривается.

— Разумеется, она. Иное законом запрещено.

Юля замахивается на меня ложкой.

— Лешка, она же аудитор. Проверяет организацию, в которой ты работаешь. Тебя, в том числе, проверяет. Если ты с ней… Это же противоречит всем твоим принципам!

Я делаю глоток горячего чая. Мне нечего сказать Юле. Она права. Я натворил таких дел, что теперь не представляю даже пока, как все это разгребать.

— Когда человек совершает несвойственные ему поступки, это что-то значит, — многозначительно произносит Юлька.

— Это значит, что человек — дурак.

— Нет. Совсем не дурак. Просто человека накрыло. Накрыло же, да, Леш? Она красивая. И глаза… такие… хорошие.

Хмыкаю. Юлька всегда была романтичной. А нас с Вовкой считала бесчувственными чурбанами. Но романтичная барышня все никак не унимается, игнорируя мое молчание.

— Ну, на что-то же ты повелся так, что поплыл.

— Поплыл я двенадцать лет назад.

Не знаю, почему я говорю это. Я же сам решил — не ворошить. И что никто не должен знать о нашем совместном с Леной прошлом. Мы с ней об этом договорились! И в целом это правильно и для нее, и для меня. Но сейчас я все это наше совместное прошлое с Леной вываливаю Юльке. В конце концов, она в свое время, на их с Вовкой свадьбе, пыталась мне подвязку невесты всучить — не мытьем, так катаньем. Да и вообще, Юля — один из самых близких мне людей. Знает меня как облупленного. И прошли мы вместе через очень многое.

Юля слушает меня, открыв рот. Я в упор не понимаю, что такого в моем рассказе. Можно подумать, что у нее в молодости не было увлечений. Хотя то, что мы с Леной, спустя столько лет, встретились, да еще по работе — это, конечно, удивительно.

Но Юлька не просто удивлена. Сначала она без всяких усилий вытягивает из меня всю оставшуюся правду. А потом костерит на чем свет стоит.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит с ее стороны?!

— Так же, как с моей. Как глупость.

— Не понимаешь… — Юля как-то по-старушечьи качает головой. — Она же считает тебя женатым. Или ты хочешь сказать, что эта твоя Лена — коварная разлучница, которая собралась увести коня из супружеского стойла?

Охреневаю — и от формулировки, и от постановки самого вопроса. Честно говоря, я так привык к тому, что я для всего социума женат на Юле, что даже не задумывался над тем, как оно на самом выглядит со стороны. Например, для Лены.

И тут меня накрывает волной того, что было еще буквально час назад.

Как на нас обрушилась тишина. Как я подавал Лене руку, чтобы помочь ей встать со стола. Как мы в темноте искали нашу одежду. И когда я уже почти понял, что надо сказать, она ушла. Точнее, просто убежала из моего кабинета.

Мы не сказали друг другу ни слова.

Юля права. Все это очень похоже на сожаление, на раскаяние, на стыд. Но настоящую причину этого я понял только сейчас.

— Что молчишь? Ты же ей не сказал, как обстоит дело на самом деле? — медленно качаю головой. — И что? Я не права? Она сейчас не сходит с ума от чувства вины за то, что произошло? И на самом деле она — безнравственная особа и расхитительница гнезд? И сучка крашеная?

Юльку я просто не узнаю. Во-первых, за мат достается всегда мне. А во-вторых…

— А с чего ты взяла, что Лена… красит волосы? Вроде бы… нет.

— Дурак, — выносит вердикт после паузы. — Так нельзя, ты не понимаешь? С женщиной так нельзя!

— А с Артемом можно?

Юля поникает.

— Ты прав. Это самое… самое трудное. Я всю голову сломала, и… Леша… — замолкает. Вздыхает.

Накрываю ладонью Юлькину руку.

— Слушай, давай не сегодня? Я тебя услышал. Утра вечера мудренее. Юль, мне завтра с утра в суд. Давай, вернемся к этому разговору потом.

Юлька еще раз вздыхает, потом встает и целует меня в макушку.

— Потом — это твое любимое слово. Эх, Лешка, Лешка… Горе ты мое луковое.

Это еще неизвестно — кто чье горе. Оно у нас с Юлькой общее.

***

Утро не приносит облегчения. Я долго не могла уснуть накануне. Проснулась, когда не было еще и пяти утра. На моих глазах наступал рассвет и просыпался город, пока я пила кофе и курила на балконе. И собирала себя по кусочкам.

Не представляю, как себя вести, если увижу Лешу в офисе. Не если, а когда. Мне тут работы еще на пару недель минимум. Я буду из всех сил стараться, чтобы ни дня больше. Но за эти две недели нереально, чтобы мы ни разу не встретились. Значит, мне нужно быть к этой встрече готовой.

А я не готова. И не знаю, смогу ли приготовиться.

Я переспала с женатым мужчиной. Я сделала это с тем, кто меня однажды предал. И у меня нет ни одного внятного слова объяснения — для себя, в первую и главную очередь, конечно же, для себя! — зачем я это сделала. Как это вообще могло произойти со мной?

Ответов нет. Их не было вчера. Их нет сегодня. Сегодня принесло новые вопросы.

А ты, Леш, зачем ты это сделал? Тебя тоже подмяло, околдовало, оплело наше прошлое? Или я просто оказалась для тебя легкой добычей, мимо которой было грех пройти? Или?..

Я впервые задумываюсь о том, какие нас с Лешей связывают отношения. Не те, двенадцатилетней давности. А сегодняшние.

Сегодня я — аудитор, который проверяет организацию, в которой Лешка занимает не последнюю должность. И с этой точки зрения наша с ним близость — тоже огромная ошибка. Может, даже большая, чем то, что Лешка женат. Я даже не знаю, что хуже — то, что Леша женат, или то, что я проверяю организацию, в которой он работает.

Но в любом случае, все эти «хуже» — для меня. Для него — никаких рисков. Я как-то за несколько недель умудрилась запутать свои дела еще больше, чем они были до приезда сюда.

Все эти размышления в какой-то мере спасают меня. И я почти уверена, что смогу вести себя адекватно при встрече с Лешей.

Но рабочее утро приносит мне совсем другое испытание.

***

Я с головой погружаюсь в работу, зарываюсь в документы. Это реально помогает не думать о том, что уже случилось, и чего не изменить. Когда в дверь кабинета стучат, я даже реально раздражаюсь — ну кто там мне мешает?!

— Входите!

Дверь открывается. И мне кажется, что одновременно кто-то невидимый бьет меня так, что перехватывает дыхание.

В кабинет входит она.

Юлия.

Лешкина жена.

Возмездие приходит слишком быстро. Неотвратимо. Она все знает — иначе бы не пришла. Больше нет ни одной причины, чтобы Лешина жена пришла ко мне. И все то, что вчера меня только подгрызало — сейчас сжирает, с жадным плотоядным чавканьем. Я, кажется, его даже слышу.

А еще я вдруг слышу голос Анатолия: «Лена, я был с тобой честен и порядочен. Я тебе не изменил». И это вполне может быть правдой. Что он не спал с этой своей первой и неземной до разговора со мной. Зато я… с женатым мужчиной… который меня когда-то уже один раз предал…

Все вокруг меня порядочные, включая бывшего мужа.

Я смотрю на то, как Юлия закрывает дверь, как разворачивается, как проходит в кабинет. Я смотрю на женщину, с мужем которой я переспала. Я… я и представить не могла, что когда-то окажусь в таком положении. Мне предстоит разговор с ней. Мне надо будет смотреть ей в глаза и что-то говорить.

А что… Что?! Я даже говорить не могу. У меня откуда-то взялась огромная скользкая жаба в горле. У меня щиплет в глазах. Я… Мне стыдно, больно и черт знает еще что!

Пытаюсь встать. Получается не с первой попытки. Держусь за стол. Юлия смотрит на меня с каким-то непонятным выражением лица. Без злости. Без ненависти. Как будто с любопытством.

Да ну к черту, какое любопытство?!

Я пытаюсь говорить, но получается кашель пополам с бульканьем. И ноги прямо подгибаются. Еще чуть-чуть — и рухну.

Не такая уж и плохая идея — упасть перед Юлей на колени за все, что я сделала.

Она успевает первой. Ахает, подходит и почти силком впихивает меня обратно в кресло.

— Тихо-тихо-тихо… Сердечное что-то есть?

Она с ума сошла? Какое сердечное? Но я по-прежнему не могу произнести ни слова. А Юлия причитает.

— Господи, белая, как мел. Так, сиди, не вставай, я сейчас.

Она бросается к кулеру, наливает мне воды, подходит, поит меня почти насильно. Я обливаюсь, чудом не обливаю документы. И когда я начинаю спасать бумаги на столе, меня расклинивает.

— Юлия, послушайте…

Дальше снова ступор. Она садится напротив, смотрит на меня… Нет, не с любопытством. Она смотрит на меня с жалостью. Что происходит?!

— Я знаю про вас с Лешей. И про вчерашнее. И про то, что было двенадцать лет назад.

Захлебываюсь вопросом. Зачем?! Леша, зачем ты рассказал ей все?! О том, что было вчера — имел право. Но о том, давнишнем — зачем?! Оправдывался так?

Я чувствую, как начинают бежать слезы. Стыд, унижение. Идеальное комбо. Сейчас меня раскатают как блин.

И я это заслужила.

Юлия снова подрывается с места, приносит мне еще воды. Вместе со стаканчиком протягивает упаковку бумажных платков.

— Пей аккуратно. И слушай. Самое главное — Лешка мне не муж.

— Я знаю, — хриплю. — Я видела в личном деле. Но это же не значит, что…

— Ничего не значит. Лешка мне никак не муж. Ни по документам, ни по факту.

А вот сейчас сердечное было бы кстати…

— А мальчик? Сын?!

— Мой. И моего мужа Владимира. Покойного.

Я залпом, как водку, выпиваю воду, отираю лицо тыльной стороной ладони.

— Рассказывай.

***

— Лешка и Вовка познакомились во время службы в армии. Познакомились и сдружились. Знаешь, такая настоящая мужская дружба. Вовка, когда меня с Алексеем знакомил, так и сказал: «Леха мой брат». Хотя так-то, по крови, не брат, конечно. Просто дружба такая крепкая. Леша Володю после армии уговаривал с ним в университет пойти, но Вовка отказался. В полицию пошел работать, учился заочно. На нашей свадьбе Лешка всех девчонок очаровал. Ну, ты же знаешь, как он умеет… — киваю ошалело. Ни слов, ни мыслей пока нет. Только слух функционирует. А Юлия вздыхает. Еще раз встает, наливает воды уже себе. Делает несколько медленных глотков. — Володя погиб при исполнении. На задержании. Там… — тяжело сглатывает, допивает воду, смахивает слезы. — Можно, я не буду все подробности рассказывать? Я тогда на девятом месяце была. Умереть хотела. На похоронах Леша меня держал, чтобы я в могилу не кинулась. Он меня силком в больницу уложил, врачей там всех настроил, чтобы глаз с меня не спускали. Приезжал ко мне каждый день. Выхаживал. Вытаскивал. Родила почти в срок. Да только… — она отвернулась, резко отерла щеку о плечо, шумно выдохнула. — Извини. До сих пор… Трудно вспоминать. Вовка так сына ждал, у нас столько планов было. Я за ним была и в самом деле — за мужем. Как за каменной стеной. А после… Как будто опора под ногами пропала. И я падаю, падаю, падаю… И Лешка тогда сказал: «Я буду вместо Володи. Тебе мужем, Артемке отцом».

В кабинете тихо. Юля молча крутит в руках стаканчик. Я… я не знаю, что сказать. У меня даже облегчение от того, что я не виновна в том, что взяла чужое, куда-то быстро растворилось. История тяжелая. И вопросов еще много. Но я не решаюсь их задать.

А Юлия через какое-то время продолжает.

— Теперь я думаю, что мы сделали все неправильно. Но… — она встает. Начинает ходить по кабинету. — Я… Наверное, я не была достаточно сильной тогда. Я привыкла, что у меня есть Володя. Что он все решит. Но, оказывается, это не навсегда. Не бывает никакого навсегда. А я… Я оказалась не готова. Хотя, наверное, к этому нельзя приготовиться. — Юлия останавливается перед шкафом с документами, смотрит в стеклянную дверцу, будто видит там что-то. А я смотрю на ее напряженную спину. — Я не знала, как жить без Володи. Но я должна была быть сильной в тот момент — несмотря на то, как мне было плохо. Я должна была быть сильной. Ради сына. И… и не смогла. Думаю, если бы не Леша и то, что он делал тогда — я бы наложила на себя руки. Да, это неправильно. Это ужасно! — Юлия резко оборачивается. Ее глаза сухие, а на щеках два ярко-алых пятна. — Я была слабой. А Леша — нет. Он мне предложил решение, и я за него схватилась. Мне так было проще. Что кто-то решает за меня, — Юлия возвращается на место напротив меня и продолжает: — Леша предлагал официально оформить брак. Усыновить Артема. Но я тогда уже начала понемногу приходить в себя. Сама отказалась. Ну как это — спустя несколько месяцев после смерти Володи снова выскочить замуж, пусть и фиктивно? Как это — чтобы Володин сын носил не фамилию своего отца? Только мне бы надо было сразу все до конца и делать правильно. А я… В итоге все получилось как-то так… Наполовину. Мы с Лешкой живем вместе, как муж и жена. Артем считает Лешу своим отцом. Но… Но это неправильно!

Юля трет лицо, снова встает, пьет воду. А я с напряжением жду продолжения ее рассказа. Меня уже давно не волнуют собственные интересы в этой истории. Я уже понимаю, в какую сложную ситуацию попали они все, все трое: Юлия, Леша и мальчик Артем.

— Это же неправильно, понимаешь?! Артем — сын Володи. А Артемка растет, не зная, кто его настоящий отец. Не видел лица своего отца! А Артем очень похож на Вову. Это нечестно. Это несправедливо по отношению к Володе! Нет, Леша очень хорошо относится к Артему! Он делает для него все. Но, знаешь… — смятый стаканчик с хрустом летит в корзину для мусора. — Так неправильно думать, это ужасно и нехорошо по отношению в Леше так думать, но мне иногда кажется… Что к своему ребенку он бы относился иначе. Не знаю, как! — это она выкрикивает. Выдыхает. — Извини. Я придумываю всякое. Просто это все так на меня давит, и чем дальше, тем сильнее. Я думаю, что мы тогда совершили ошибку. Точнее, ее совершила я, потому что не справилась. А теперь… Я не представляю, что делать теперь. Мы-то с Лешкой — ладно. Мы взрослые люди. Разберемся — и между собой, и с тем, что говорить людям. А Артем? Как ему объяснить, что тот, кого он считает отцом и любит — а Артемка в самом деле любит Лешу, он же другого отца не знал — как ему объяснить, что это не его папа? А его настоящий папка умер? Я не знаю… Но и дальше так тоже нельзя…

Юлия всхлипывает. Забирает у меня упаковку бумажных платочков, которыми я так и не воспользовалась, вытирает глаза, сморкается.

— Прости. Пожалуйста, прости меня, Лена. Что-то я раскисла. Я ведь пришла, чтобы правду тебя рассказать. Ну, про меня и про Лешу. Чтобы ты плохое не думала. А то и он сам не свой, и ты вон тоже побелела вся, как меня увидела… А теперь и я с вами за компанию тоже расклеилась. Хотела помочь, а сама тут… Как на исповедь. Просто… Мне об этом не с кем поговорить больше. Лешка отмалчивается, он разговоры не любит, он действовать умеет. А я… я просто не представляю, что делать. Тупик какой-то…

Юля сказала: «Прости меня». А ведь это мои слова. Я должна была это произнести. Как все перевернулась в каких-то пятнадцать минут.

Юлия тяжело встает. Еще раз сморкается в платок.

— Ну вроде все. Все сказала, сопли вытерла. Еще раз извини, Лена, что я тут тебе такое устроила. Но я считаю, что знать это ты должна. Только… Ты же никому не скажешь, да?

Я киваю. Мы какое-то время смотрим друг на друга.

Когда Юлия вошла в мой кабинет, я ждала казни. И уж никак не думала, что через пятнадцать или двадцать минут буду с этой женщиной обниматься.

Но именно это и происходит.

***

Я сижу в своем кабинете и смотрю в поверхность стола. Того самого стола, на котором мы вчера с Леной занимались сексом. Поверхность стола матово блестит в лучах послеобеденного солнца. Если на нем и были какие следы — не знаю, отпечатки моих ладоней или Ленкиной попы — или, может, что-то из нас вытекло — то сейчас ничего этого нет. Все ликвидировано уборщицей, которая приходит перед началом работы офиса.

Впрочем, кое-какие следы могли бы остаться и не на столе. Например, использованный презерватив. Если бы я о нем вчера вспомнил.

В юности я был на эту тему гиперответственным — уж не знаю, почему. Может, потому, что отец в свое время очень подробно и доходчиво мне объяснил важность этого момента. Может, самому хватало мозгов не ломать себе жизнь из-за раннего брака и отцовства. Но в те годы для меня секс без презерватива был штукой невозможной — как бы ни хотелось. А теперь что? Я стал старше, теоретически — умнее. И косячу так, как в молодости не косячил. Вчера из моей головы вышибло вообще все разумное.

Но по этому поводу у меня нет ни паники, ни рефлексии. Не знаю, почему. Может, потому, что вчера что-то изменилось. Надломилось. Сдвинулось. И никакая паника или рефлексия уже не изменят этого.

У меня куча дел. Мне надо дать ход документам, которые я привез из суда. Но вместо этого я сижу, смотрю в гладкую матовую поверхность стола. Примерно в то место, где была вчера Ленкина попа. И думаю обо всем, что произошло вчера — и вот на этом столе, и о разговоре с Юлей.

Да, что-то сдвинулось. Это точно. И надо понять, что теперь делать.