Глава 7

Телефон пиликает сообщением. Оно от Юли. Мне приходится несколько раз перечитать его, прежде чем смысл доходит до меня полностью.

Юля: Я все рассказала Лене. Не ругайся сильно.

Не ругайся сильно. Можно подумать, я могу. А я не могу, потому что у меня просто не слов.

Я собираю слова… Даже не знаю, сколько времени. Не собираются.

Юлька, ну нельзя же так!

Она не имела права говорить с Леной. Хотя бы потому, что вообще не знает Лену, и если бы я не рассказал…

Ну, а на хрена я рассказал все Юльке? Вот сам и виноват. Да и ругаться на Юлю я не могу. Я в принципе не понимаю, как могу повысить голос на Вовкину жену. Он мне ее оставил, чтобы я за ней присматривал, и о ней заботился.

Встаю и отхожу к окну.

Все чаще и чаще ловлю себя на мысли. Пожалуй, она уже стала навязчивой.

Я словно живу не свою жизнь. Чужую. Занимаю чье-то чужое место.

Наверное, все же не совсем чужое. Не чужого мне человека. Я занимаю Вовкино место.

И это, как ни крути, неправильно.

Тогда, после его смерти, я не мог поступить иначе. Это был, пожалуй, единственный эпизод в моей жизни, когда мне стало по-настоящему страшно. Это был страх собственной беспомощности. Я только что потерял самого близкого друга. И Юля была близка к тому, чтобы уйти туда же, за ним.

Говорить тогда было бесполезно, да и вряд ли я смог бы найти нужные слова. Они вроде как были, и это были понятные в такой ситуации слова — что жизнь продолжается, что надо жить для еще пока нарожденного, но уже вот-вот, сына. Слова были, эффекта от них — нет. А я должен был какими угодно средствами удержать Юлю.

Справился.

Но теперь я живу чужую жизнь и занимаю чужое место. Теперь мне кажется диким, что я когда-то предлагал Юле пожениться, усыновить Артема. Володя — Юлькин муж. Володя — отец Артема. То, что мой друг умер, не меняет этих фактов.

Я зачем решил занять его место?!

Да, тогда это казалось правильным решением. Это как-то стабилизировало Юлю. Мы словно накрыли страшную рану фиксирующей повязкой. Да, остановили кровотечение, устранили угрозу жизни. Но ничего глобально не решили и не починили. А, может быть, сделали только хуже. Хотя хотел я тогда, конечно, обратного. Сделать как можно лучше — для Юли, для Артема.

Теперь меня отцом называет сын моего лучшего друга. А я не имею право на это.

В дверь кабинета стучат. Я делаю медленные вдох и выдох, прежде чем обернуться. Пятиминутка рефлексии закончилась.

***

К вечеру у меня начинает чудовищно болеть голова, и я решаю уйти пораньше и прогуляться пешком на гостиницы. Минут сорок, должно хватить, чтобы проветрить голову.

Хотя больше всего сейчас хочется напиться. Желание для меня новое.

Я никак не могу перестать думать о рассказе Юли. В том, что Леша так поступил, у меня почему-то нет никакого удивления. Не бросить женщину в трудной ситуации — это про него. Вспоминаю, как он так же, в свое время, двенадцать лет назад, не бросил в трудной ситуации меня. За это ему распороли ногу «розочкой», а вслед за этим раскрутилась целая цепочка разных событий. Которая привела к очень неожиданному результату.

Я иду, и чувствую, что улыбаюсь. Ловлю на себе удивленный взгляд мужчины, идущего навстречу, и улыбка сама собой сползает с лица.

В конце концов, история, начавшаяся со спасения молодой меня, закончилась в целом не очень. Предательством. Но сейчас, когда я иду по хмурому суровой сибирской весной городу, меня вдруг внезапно и неожиданно отпускает. В конце концов, все живы и здоровы. В отличие от неизвестного мне, но наверняка прекрасного человека по имени Владимир — не зря же его так любили и Юля, и Леша. И после этой истории мы с Лешкой не запутали нашу жизнь так, как запуталось все сейчас у Юли, Леши и Артема. Мне вдруг вспоминаются еще те настойчивые вопросы Оли про то, не беременна ли я. Вот если бы это тогда произошло — сейчас у меня в жизни имелся бы собственный узел, другой, но не проще, чем у Юли с Лешей.

Как бы у нас все было сейчас, если бы я тогда каким-то образом умудрилась залететь? Студенческие браки — штука сложная, хотя когда-то целое поколение этим не гнушалось.

Мои философские размышления прерывает звонок телефона. Анатолий.

— Как дела, Леночка?

Я четко, так, будто у меня вдруг какие-то серные пробки из ушей исчезают, слышу фальшь в его голосе. В какие игры ты со мной играешь, Анатолий? И можно ли в эту игру играть вдвоем?

— У меня все в порядке.

— Ты сделала то, о чем я просил?

— Не помню, чтобы ты меня о чем-то просил. У нас с тобой договоренность. Я свои обязанности выполняю. Планирую самое позднее через две недели закончить. Может быть, раньше. Сразу тебе сообщу.

Из трубки слышится преувеличенно долгий демонстративный вздох.

— И что, можно уже прогнозировать результат?

— Конечно. Все чисто. Косяки мелкие, в пределах операционной погрешности.

— Лена!

— Что? — игнорирую возмущенный тон Анатолия.

— Я же просил тебя — мне надо, чтобы ты нашла.

— Что нашла?

— Ты сама знаешь, что.

Анатолий понижает голос. Но это в любом случае прорыв. Он начинает обозначать свои интересы, хотя не говорит прямо. Толе надо, чтобы я нашла что-то серьезное. И я даже догадываюсь, зачем.

— Ничем не могу помочь, Толя, — я нарочно делаю голос мягким, даже ласковым. — Все на самом деле чисто. Никаких сомнительных сделок, по налогам тоже все четко.

— Так не бывает!

— Так бывает, — тоном пай-девочки не соглашаюсь я. — Нечасто, но бывает. И ты это знаешь, Толя.

— Я хочу, чтобы в отчете ты показала другое.

А вот и совсем откровенное. Я даже останавливаюсь, разговор слишком серьезный, чтобы вести его на ходу.

Картина становится все более ясной. Если бы я что-то нашла, то Анатолий так бы и использовал меня втемную. Но их новое приобретение, как назло, оказалось с точки зрения закона белым и пушистым. Бедный-бедный Толя… Хотя, возможно, я ошибаюсь.

— Что, не хочешь делиться с Аркашей и Ромой?

— Лена! — шипит Анатолий.

— Передавай им привет.

— Все, хватит, это не телефонный разговор!

Анатолий обрывает звонок. Я какое-то время смотрю на текущий мимо меня поток людей. Вот я и получила подтверждение своим предположениям.

Толя дурак, в самом деле, дурак, если решил кинуть Аркадия и Романа, своих партнеров. Не те они люди, которых можно легко обмануть. Но, видимо, деньги Толе очень нужны. Ну, оно и понятно, новая жена, которую хочется баловать. К тому же, женщина с ребенком. Не чета Леночке, которая не для «баловать», а чтобы пахать и пахать.

Да иди ты к черту, Анатолий! Но вставать между Толей и его партнерами, очень даже тертыми ребятами — бывший муж меня с ними познакомил, и мы виделась несколько раз — совершенно не хочется. Там на кону большие деньги, которые будут делить между собой люди, которые не любят отдавать свое. В этом замесе я могу попасть под горячую руку. Но как сейчас аккуратно сойти с темы, я не представляю. Надо думать.

Не думается. Зато по дороге захожу в магазин и покупаю бутылку вина. В нем, говорят, истина.

***

К концу дня решение оформляется. Точнее, становится ясно, что других вариантов нет. Мне надо поговорить с Леной. Объяснить все.

Юлька, конечно, натворила дел. Но в одном она права — все произошедшее выглядит со стороны Лены не очень красиво. Как будто я, весь из себя такой женатый, примерный муж и отец, решил гульнуть налево со своей студенческой любовью. Да и вообще, неизвестно, что там Юля, с ее склонностью все романтизировать, наплела Лене. Я должен был первый сам все объяснить. Я вообще не должен был это все вчера делать и допускать. Хотя сожаления, если честно, о вчерашнем нет. И вообще хочется, нет-нет, да и да. В смысле, хочется вспоминать и смаковать. Потому что было кайфово — если совсем честно себе в этом признаться.

Но мой мотив поговорить с Леной — конечно, не связан с этим «кайфово». Нам просто надо поговорить, как двум взрослым людям. Раз уж у нас не получилось «не ворошить и не вспоминать».

Я знаю, в какой гостинице она живет, выяснить номер — вопрос технический. Значит, разговору быть.

***

Лена открывает мне дверь и замирает. Я тоже.

Она красивая. В халате, с распущенными волосами — вообще, умереть не встать. Атлас мягко облекает тело, подчеркивая изгибы — а они у Лены есть! Волосы у нее теперь гораздо длиннее, чем тогда, двенадцать лет назад. Моя студенческая любовь выросла в невероятно красивую женщину. Но в полной мере я понимаю только сейчас.

Черт. Надо было, наверное, купить цветы. Или вина. Но не приходить с пустыми руками.

— Вино есть.

А, то есть, я сказал это вслух? Зашибись.

Лена отступает в сторону, пропуская меня. Не выгоняет — уже хорошо.

— Будешь?

— Буду.

Пока я снимаю куртку и обувь, Лена наливает вина в два бокала. Бросаю взгляд — бутылка пустая больше, чем наполовину. Похоже, я вовремя.

Она протягивает мне бокал, накидывает на плечи большой палантин, кивает в сторону балкона.

— Пойдем? Покурим.

Я иду следом.

— Не знал, что ты куришь.

— А ты нет? — она прикуривает. Непривычно.

Облокачиваюсь на перила.

— В армии закурил. Дымили с Вовкой на пару как паровозы. А потом, когда Юля забеременела, Вовка бросил. Он жене обещал. Ну, и я с ним за компанию.

Лена молча курит. Все-таки непривычно.

— Тебе же Юля рассказала? — зачем-то на всякий случай уточняю я.

— Да. Мне очень жаль. Что так случилось с твоим другом.

Слово «жаль», даже если оно «очень», мало подходит к тому, что произошло пять лет назад. Но какая бы жгучая ни была потеря, жизнь идет вперед и не оглядывается. Это мы с Юлей усвоили четко.

— Извини. Наверное, я тебе должен был сказать раньше. И сам.

— Ты мне ничего не должен, — Лена смотрит ровно перед собой, не поворачиваясь ко мне. — К тому же, мы договорились. Не ворошить и не вспоминать прошлое.

— У тебя получилось?

Лена зябко передергивает плечами, гасит окурок, плотнее кутается в палантин.

— Пойдем. Холодно.

В комнате Лена берет бокал, садится в кресло. В комнате есть диван, и если бы она села на него, я бы точно устроился рядом.

Сажусь в кресло и делаю долгий глоток вина. Неплохое, вроде. Хотя я больше по крепким.

О чем я хотел поговорить? О моем статусе Лена знает. Что еще ей сказать? Каким человеком был Вовка, и почему мы так прикипели друг другу? Так я и сам не знаю, почему. Прикипели — и все. Оказывается, так бывает. Да и ворошить не хочется. Это прошлое — точно.

— Знаешь, у меня ведь с Дашкой тогда и в самом деле ничего не было.

Лена резко поворачивает голову. Взгляд у нее удивленный. Да и я тоже слегка охренел от того, что сказал.

Она так же резко отворачивается, делает глоток вина.

— Это уже не имеет никакого значения, — а потом снова резко поворачивает голову, впивается в меня взглядом. И тихо спрашивает: — Правда?

— Правда.

— Расскажи.

***

Это не имеет значения. Это вдруг становится самым важным. Таким же, как было тогда, двенадцать лет назад. Или еще важнее. Оказывается, все время это жило во мне. Только тихо-тихо, незаметно.

Сейчас проснулось.

Леша качает вино в бокале, прежде чем начать говорить.

— У нас с ней было… до тебя. Пару раз, может. Она очень хотела в команду. Не знаю, почему, но прямо лезла. А у нее данных — ну ноль. В смысле, внешне яркая, конечно, и на сцене смотрится выгодно. Пока рот не откроет. Но мы ее все равно взяли на пробу, так кое-где вроде ничего. А потом… Когда мы уехали на региональный финал… — Леша замолкает. Мне очень хочется его поторопить, даже поторопить криком, но я молчу, стиснув зубы. Сердце почему-то колотится. И если я сейчас закрою глаза, я знаю, что увижу. Их двоих, обнявшихся. И Лешкины вспухшие от поцелуев губы, которые сейчас плотно сжаты. Он делает глоток и, наконец, продолжает. После вздоха. — Дашка мне, и правда, там проходу не давала. Хотела, чтобы мы в одном номере жили, ну и все остальное. Я не выдержал и в лоб ей сказал — и про тебя, и куда ей пойти. Обиделась, расплакалась. Ну и в общем… Завалила нам игру. И свои номера угробила, и так… Всех достала, то орет на кого-то, то плачет. Ребята все на нерве. Короче, мы проиграли. С треском. Ну, ты это знаешь. Я расстроился очень. Теперь смешно, конечно, вспоминать, — Леша усмехается. Но я вижу, что ему, как и мне, не смешно. — Какая-то игра. Всего лишь игра. Шутки и всякая такая же чушь. Но тогда мне казалось, что мир рухнул, а я сам непонятно почему жив. Уверен был, что мы будем в финале, а тут… — он снова усмехается. — Я, по-моему, больше в жизни так и столько не пил, как тогда. Мне кажется, если я сейчас столько выпью, то у меня будет алкогольная кома. А тогда пили, пили… И все казалось, что не берет. Всю ночь в поезде не спали. Когда приехали, я тебе сообщение отправил, а сам в общагу — отсыпаться. Сколько-то там проспал, не знаю, сколько. Не проспался толком точно. Дашка пришла. У меня башка гудит, а она снова за свое. Давай плакать, потом вообще сказала, что это я во всем виноват — если бы я с ней так плохо не поступил, не отказал бы — то она была бы совсем в другом настроении. В общем, с больной головы на здоровую. Я начал орать. Мы собачились так, что аж горло заболело — вот как орали. А потом она меня вдруг поцеловала. А я…

Он замолчал. Я знаю, что ты сделал, Леша. Откуда эти дурацкие слезы в глазах?! Мне давно не девятнадцать! Но почему сейчас больно, как тогда?! Почему это все никуда не делось?! Я же была уверена, что этого давно нет во мне! А оно есть. И болит.

— У парней в этом возрасте, видимо, все через член, — невесело усмехается Леша. — Я… Я ответил ей, Лен. Был злой, еще не протрезвевший, адреналин кипит. Лапаю ее, а сам думаю: сейчас поставлю раком и выдеру. Просто выдеру. За все, что она натворила. Заслужила. Такие вот мысли были. А потом…

— А потом пришла я.

— Точно. Но я все равно собирался остановиться.

У меня горлом прорывается какой-то хрип. Ужасный звук. Не думала, что способна такие издавать.

— Не веришь? Имеешь право. Я бы тоже, наверное, не поверил. Но я правда уже собирался остановиться. Оттолкнуть. В какой-то момент противно стало. Я точно не собирался это продолжать. Лен, я же тебя по-настоящему…

Не продолжай! Не хочу слышать.

Встаю. Отворачиваюсь. Это какой-то невероятный трэш, но у меня текут слезы. Я не хочу, чтобы он видел мои слезы.

— Это уже не важно, — голос звучит пока еще твердо.

— Важно, — его голос слышится совсем рядом, за спиной. — Знаешь… Мне Дашка пару лет назад написала. В социальной сети. Даже не знаю, зачем. Я так, отделался парой вежливых фраз. Она замужем. Стала такая… Не узнать. Детей у нее двое, и… Если хочешь, можешь у нее спросить. Как все было на самом деле. Где-то у меня контакт остался вроде бы.

Он это сейчас всерьез?! Чтобы я проверяла его слова? Да еще у… у этой?!

— Это не имеет значения, — на остатках сил повторяю я. — Все давно прошло. Какая разница, что было тогда. И…

— И то, что сейчас, тоже не имеет значения?

Мне хочется кричать: «Уйди!», но в горле снова противная скользкая жаба. А Леша продолжает на меня давить. Он стоит совсем рядом, я чувствую его дыхание по шее.

— Женат я или нет — для тебя тоже не имеет значения?

***

Мои руки сами собой ложатся на ее плечи. Лена крупно вздрагивает. А потом резко оборачивается. Так я и думал. У нее глаза, полные слез.

— Дурак! — первый удар приходится в плечо. Потом по груди. — Ты же сам мне сказал, что у тебя сын! Я видела Юлю, и мне сказали, что это твоя жена! А мы вчера… — у нее текут по щекам слезы, а по моей груди и плечами шлепают ее руки. — Я думала, ты несвободен!

Перехватываю ее запястья, завожу себе за шею, а сам обнимаю за талию, прижимаю к себе.

— Я несвободен, Ленка. Ты вернулась. Какая уж тут свобода.

Она замирает. А потом всхлипывает беспомощно.

— Лешка…

Как вчера. Но сегодня все будет иначе.

Прошлое остается в прошлом. Оно сделало свое дело. И здесь, сейчас, в настоящем, сегодня, есть снова мы.

Я наклоняю голову, чтобы поцеловать. Поцеловать совсем не так, как вчера. Вчера нас оглушило и сбило с ног прошлое. Сегодня оно за спиной. А здесь и сейчас в моих руках нежная женщина с приоткрытыми губами и блестящими глазами.

Мы целуемся — долго, нежно, сладко, до головокружения и звездочек перед глазами. Не помню, когда я так целовался в последний раз. Наверное, с ней же. С Леной. И что я там говорил про то, что у парней в двадцать лет все через член? В тридцать с гаком ничего не меняется. Пока мы с Ленкой пылко целуемся, мои руки живут своей жизнью. Они развязывают пояс ее халата, распахивают. И, как только мы прерываемся, чтобы перевести дыхание, отступаю назад.

Вчера не видел ни хрена. Сегодня… Лена дергает руками, чтобы прикрыться, запахнуть халат. Ну уж нет.

Еще один беспомощный всхлип:

— Лешка…

Но я по-прежнему держу ее за запястья, не позволяя лишить меня этого праздника. И пялюсь.

Оказывается, я помню, какая она была в девятнадцать. Оказывается, я до хрена что помню. Оказывается, я все помню. И сейчас вижу. Все вижу.

Грудь стала чуть пышнее. Изгиб бедер — чуть круче. Моя немного угловатая в девятнадцать Ленка превратилась в ослепительно красивую женщину. И волосы отрастила длинные.

Снова завожу ее руки себе за шею, запускаю пальцы в длинные густые волосы. И прижимаю другой ладонью Лену за поясницу к себе вплотную. Да, в двадцать у меня все было через член. Как видишь, не слишком многое изменилось. Но ты же меня и тогда такого…

Я подхватываю Ленку на руки под ее тихий вздох. Там, за вон той дверью, вторая комната, да? Где есть кровать? У нас сегодня все будет по-другому. Не как вчера. Не как двенадцать лет назад. Не на столе. Не на узких продавленных кроватях в общаге. А наконец-то… коленом толкаю дверь, она поддается… то, что надо… наконец-то на нормальной большой кровати!

Атласный халат соскальзывает с Лены идеально быстро. А там, под ним… Нет, таких красивых тому, двадцатилетнему мне, показывать было нельзя — опозорился бы тут же. А я сегодняшний — справлюсь.

На Лене телесного цвета трусики, которые почти сливаются с кожей. Я теперь взрослый, опытный, и знаю, что такое белье женщины любят. Оно называется — бесшовное. Говорят, очень удобное. Но сейчас оно явно лишнее.

Лена послушно прогибается, когда я стягиваю с нее это бесшовное.

Вау… Все-таки — вау. Скольжу рукой по ее ноге. Гладкая… Не была такой, кажется. Или у меня тогда не хватало терпения вот так медленно вести ладонью по женской ножке. А вот бедра Ленка сжимает все так же. Как перед первым разом. Меня вдруг снова накрывает волной из прошлого — но эта волна теплая. Приятная.

Я подтягиваюсь к Лене, смотрю в ее глаза. Они меня и тогда завораживали. Оказывается, я успевал в двадцать смотреть девушке в глаза! Ленке — смотрел. Они у нее темные. Такие завораживающе темные и яркие, в отличие от моих, банально серых. Лена как-то, по привычке задрав нос, рассказывала, что у нее в предках какие-то астраханские ханы числились. Так и говорила — астраханские. Как вас, астраханских, в Сибирь-то занесло?

Как много я, оказывается, помню. Наклоняюсь над Леной низко, так, что темные глаза и россыпь черных ресниц закрывают собой все.

— Не закрывайся от меня.

Черные ресница медленно вниз, потом вверх.

— Я не… — моя рука скользит выше. А вот тут точно так не было. Был какой-то пушок. Чуть-чуть. Сейчас — идеально гладкая нежная кожа. — Я не… закрываюсь.

Но я чувствую, как сжимаются ее бедра.

— Боишься? Ленка… — прижимаюсь лбом к ее лбу, зажмуриваюсь. Потому что ее глаза бьют меня наповал. — Не бойся. Я… Я стал чуть умелее, чем в двадцать. Тебе будет хорошо.

Неожиданно слышу ее негромкий смешок. Прошлое снова подает голос. Будто в нас течет два времени — то наше яркое, горячее, двадцатилетнее и сладкое настоящее. Такое вот сводящее с ума охренительное стерео.

Подвожу пальцы совсем вплотную.

— Не бойся. Самое страшное позади…

Ее пальцы скользят вверх по моей шее, затылку.

— А страшно и не было.

Она помнит. Помнит, что сказал тогда я. И что ответила она. Мы все помним оба. И от этого накрывает совсем по-настоящему.

Я все помню. Не только слова. Вкус. Запах. Как она выглядит, когда совсем готова, ждет, хочет, истекает желанием. Помню цвет, изгибы, припухлость. Все помню.

Теперь мы можем себе позволить не зажимать рты, не кусать губы. Быть свободными. Быть шумными. И меня уносит от того, какие звуки издает моя Леночка, когда ей хорошо.

И все-таки я не довожу ее до финала. Ловлю губами ее разочарованный возглас, делюсь с ней ее вкусом. Я знаю, чего ты хочешь, милая. Но только вместе со мной.

Я не только без цветов и вина. Я еще и без презервативов. Насколько я был повернут на этой теме в двадцать, настолько же я беспечен сейчас. По идее, должно быть наоборот. Но мне сейчас реально на все плевать, кроме того, чтобы снова оказаться с ней.

Наваливаюсь, прибираю ее к себе совсем близко, под спину, под шею. И беру.

Не помню толком, как было вчера. Амнезия. Вчерашнее быстро вытесняется сегодняшним. Тугой влажностью ее тела. Стонами мне прямо на ухо. Как сладострастно проходятся ее ногти по моей спине. В этом тихом правильном омуте по имени «Леночка» и в девятнадцать водились черти. За двенадцать лет эти черти в ожидании меня выросли и научились творить… именно черт знает что.

Нас срывает теперь уже по-взрослому. Так парни и девчонки не делают. У них для этого нет ни возможностей, ни фантазии. А у нас — есть. Вразнос, враскачку, жадно, почти до хрипа. Я до предела набухший, она уже пульсирует. У нее от моих пальцев будут на бедрах синяки. У меня на шее от ее зубов будут засосы. Плевать. Мы рвемся к финалу, забыв обо всем. И, достигнув, тонем в нем, горячем и сладком, как патока.

***

Он вернулся. Мой Лешка вернулся. И он совсем мой. Мой-мой. Потому что моя ладонь лежит на его груди. Потому что его губы прижимаются к моему виску. И все же… Все же я зачем-то говорю что-то странное.

— Леш… А ты можешь…

— Могу.

— Что?

— Все.

Мне одновременно и смешно, и как-то колко.

— Ты можешь… пообещать… Нет, по… поклясться… — боже, откуда во мне взялось это слово — «поклясться»?! — Чем-то важным… Что все именно так и было тогда? — окончание я выпаливаю на одном дыхании.

Леша накрывает мою руку своей.

— Могу Артемом поклясться. И Юлькой. Хотя… Нет, это глупо, извини. Что я про другую рядом с тобой. Это же не то, и я…

Захлопываю Лешке рот свободной рукой. Ты прав. Это глупо. Я начала говорить глупости, ты меня в это мне не поддерживай.

— Не надо.

— Ты вообще утверждала, что это не важно.

— Важно.

Леша поворачивается на бок, прижимает меня к себе, грудью к груди, закидывает мою ногу себе на бедро.

— Что мне сделать, чтобы ты поверила мне?

Втягиваю носом воздух, вот тут, у его шеи. Спустя двенадцать лет он пахнет так же. Мой Лешка пахнет так же. И то, что заставило меня задать этот глупый вопрос, растаивает во мне окончательно.

Зарываюсь носом в его шею.

— Ничего. Я тебе верю.

Лешка шумно выдыхает, прижимает меня к себе крепче. Так, что я чувствую его всего-всего. И его твердость тоже. Но мы же совсем недавно… Вот только что…

— Эй… Так же бывает… Так же бывает только в двадцать?..

Лешка негромко смеется.

— Представь себе, не только.

— Неугомонный.

— Только с тобой так.

Мне хочется верить в то, что это на самом деле так. Что у нас есть что-то такое, что только для нас двоих. В девятнадцать в это верится охотно и безоговорочно. В тридцать плюс в это хочется верить отчаянно.

— Леш… — провожу по его спине рукой. — А давай сейчас в душ и спать. А завтра с утра я тебе…

— Что?

— Ну… то самое…

— Ленка… — он смеется и тоже ведет рукой по моей спине вниз. — Ну ладно, ты в девятнадцать лет стеснялась сказать «минет». Но сейчас-то…

— Ладно! Давай сейчас спать, а завтра утром — минет!

— М-м-м-м… — его пятерня лапает меня за пятую точку. — Пойдем завтра утром вместе в ванную? И ты меня прямо там?..

— Точно.

— Соблазнительное предложение… — его палец вдруг ныряет внутрь. — Но это не объясняет, как уснуть сейчас.

Прогибаюсь под его прикосновениями. Да, как уснуть сейчас — совершенно непонятно.

***

Первая мысль при пробуждении — именно о том Ленкином обещании. Да-да, я все помню — мне обещали с утра минет! И только вторая мысль о том, почему я проснулся.

Какая-то сука барабанит в дверь. Громко. Долго. Настойчиво.

Под боком сонно ворочается Ленка. Я целую ее в теплую щеку и сажусь.

— Я открою.

Лена что-то бормочет, но я уже натягиваю на голое тело джинсы — трусы найти не могу, и черт с ними. Ругаюсь сквозь зубы, пытаясь не прищемить. И с матами на губах иду открывать.

Кто там, мать вашу?! Уборка номеров? Вы очень не вовремя.

За дверью совсем не сотрудница отеля. Это мужчина. И я его знаю, хотя видел только на фотографии.

Это Калинкин Анатолий Дмитриевич. Ленкин бывший.

Приваливаюсь плечом к косяку, перекрывая проход, складываю руки на груди, дергаю подбородком — чего надо?

Он смотрит на меня со смесью недоумения и неприязни. Ты мне тоже пиз*ец как не нравишься, мужик!

— Могу я видеть Елену Сергеевну?

О, как у нас все официально.

— Нет.

— Но это же ее… номер?

— Предположим.

— Тогда где Елена Сергеевна?

— Спит.

Калинкин сопит, собираясь с мыслями. Пока он сопит, я с высоты своего роста с удовольствием наблюдаю, что у него не только вдовий треугольник в наличии, но и озеро надежды на макушке проклевывается. Не могу удержаться, поднимаю руку — обнажил я бицепс ненароком, ага — и провожу пятерней по волосам. Юлькина парикмахерша каждый раз почти проклинает меня за то, что у меня такие густые и жесткие волосы.

— А могу я с ней поговорить?

— Нет.

— Вы, наверное… не в курсе, кто я.

— В курсе. Как там… Коленкин.

Он прищуривается.

— Моя фамилия Калинкин.

Пожимаю плечами. Демонстративно зеваю.

— Возможно. Не запомнил.

Калинкин меряет меня взглядом. Видимо, думает, что это меня должно задеть. Или напугать. Ага, аж поджилки трясутся. Правда, не думал, что поджилки находятся в районе ширинки. Такое утро испортил, гад!

Калинкин, видимо, приняв какое-то решение, лезет в карман, достает телефон. Так, ты чего этот удумал — Ленке, что ли, собрался звонить?! Не вздумай будить человека! Я подаюсь к нему. Калинкин шарахается от меня. И в это время за моей спиной раздается голос:

— Толя?!