Глава 8 · СЭТТОН-ЧАНСЕЛОР

Оставив домик у канала, Таппенс медленно ехала по узкой извилистой дороге, которая, как она была уверена, вела в Сэттон-Чанселор. Дорога была пустынна. Вблизи не виднелось никакого жилья, иногда только попадались ворота, от которых по полю шли глубокие колеи, проложенные тракторами. Движение на дороге было минимальное: однажды ей встретился трактор да еще один грузовик с изображением громадного каравая хлеба. Церковный шпиль, который она заметила вдалеке, полностью скрылся из глаз, но потом внезапно снова появился, совсем близко, сразу после того, как, сделав крутой поворот, дорога обогнула полоску деревьев. Взглянув на спидометр, Таппенс увидела, что от дома на канале она проехала ровно две мили.

Это была красивая старая церковь, стоящая посреди довольно обширного кладбища; возле церковного входа рос одинокий тис.

Таппенс оставила машину около кладбищенских ворот, прошла через них и некоторое время постояла, оглядывая церковь и кладбище. Затем подошла к церковным дверям под высокой нормандской аркой и взялась за тяжелую медную ручку. Дверь была незаперта, и она вошла внутрь.

Внутри ничего примечательного Таппенс не обнаружила. Церковь была старинная, но во времена королевы Виктории ее основательно переделали. Черные блестящие скамьи и яркие, красные с синим, витражи разрушили прелесть, некогда присущую интерьеру этого старинного здания. В церкви находилась одна пожилая женщина, одетая в костюм из твида; она наполняла цветами блестящие бронзовые вазы, стоявшие вокруг кафедры, — возле алтаря все было уже закончено. Увидев входившую Таппенс, она бросила в ее сторону вопросительный взгляд. Таппенс медленно пошла по проходу, разглядывая мемориальные таблички на стенах. В старые годы наиболее полно был представлен род Уоррендеров. Все из Сэттон-Чанселора. Капитан Уоррендер, майор Уоррендер, Сара Элизабет Уоррендер, горячо любимая жена Джорджа Уоррендера. Более поздние таблички отметили смерть Джулии Старк, любимой жены Филиппа Старка, также принадлежавшего приорату Сэттон-Чанселор, — это, таким образом, свидетельствовало о том, что семейство Уоррендер теперь уже все вымерло. Никто из них не вызывал особого интереса. Снова выйдя из церкви, Таппенс обошла ее вокруг. С внешней стороны она оказалась гораздо более привлекательной. Поздняя готика, сказала себе Таппенс, в какой-то степени знакомая с церковной архитектурой. Ей самой, по правде говоря, этот стиль не слишком нравился.

Размеры церкви были довольно внушительны, и Таппенс подумала, что в прежние времена деревушка Сэттон-Чанселор играла значительно более важную роль в жизни округи, чем теперь. Оставив машину на прежнем месте, Таппенс отправилась в деревню. Последняя состояла из лавки, почты и полутора десятков домов и домиков. Встречались там живописные коттеджи, крытые соломой, остальные же строения не представляли никакого интереса. В конце деревни, вдоль дороги, выстроились шесть муниципальных домов, которые словно бы стеснялись своего присутствия. Медная дощечка на одной из дверей гласила: «Артур Томас, трубочист». Таппенс подумала, почему бы агенту, отвечающему за дом на канале, не воспользоваться услугами этого человека, ведь дом явно в этом нуждался. Как глупо, что ей не пришло в голову спросить, как его название.

Она медленно вернулась к церкви и своей машине, остановившись на минуту, чтобы еще раз окинуть взглядом кладбище. Оно ей очень понравилось. Новых захоронений там было немного. Большинство надгробных камней относилось к викторианскому времени, надписи же на более старых могилах почти невозможно было разглядеть — их стерло время. Старые надгробия были очень красивы. Некоторые, стоящие вертикально, венчали фигуры ангелов или херувимов, окруженных венками из цветов или листьев. Таппенс бродила между могил, рассматривая надписи. Снова Уоррендеры. Мэри Уоррендер, в возрасте сорока семи лет; Элис Уоррендер, в возрасте тридцати трех; полковник Джон Уоррендер, убитый в Афганистане. Многочисленные, горько оплакиваемые младенцы Уоррендеры, всюду трогательные стихи и благочестивые пожелания. Интересно, живет ли здесь сейчас хоть кто-нибудь из рода Уоррендеров, подумала она. Очевидно, здесь их больше не хоронят. Последняя надпись, которую она нашла, относилась к 1843 году. Обогнув тис, высившийся у входа, Таппенс увидела старика священника, который стоял, склонившись над рядом старых могильных камней позади церкви.

— Добрый день, — любезно приветствовал ее священник.

— Добрый день, — ответила Таппенс и добавила: — Я осматривала церковь.

— Ее испортили викторианские новшества, — заметил священник.

У него был приятный голос и славная улыбка. Ему можно было дать около семидесяти, однако Таппенс подумала, что он не так уж стар, хотя у него, несомненно, был ревматизм, из-за которого он не вполне твердо держался на ногах.

— В те времена у них было слишком много денег, — печально проговорил старик. — И слишком много фабрикантов железных изделий. Все они были набожны, а вот чувства прекрасного им недоставало. Вкуса не было. Вы видели восточное окно? — Он содрогнулся.

— Да, — сказала она. — Просто ужасно.

— Не могу с вами не согласиться. Я здешний викарий, — добавил он, хотя в этом уже не было необходимости.

— Я так и подумала, — вежливо заметила Таппенс. — Вы давно в этих местах?

— Десять лет, моя дорогая, — сказал он. — Это очень хороший приход. Славные люди, хотя их не так уж много. Мне было здесь хорошо. Правда, мои проповеди им не слишком нравятся. Я, конечно, стараюсь, однако не могу похвастать, что они достаточно современны. Да вы присядьте, — гостеприимно предложил он, указывая на ближайший могильный камень.

Таппенс с удовольствием села, а священник поместился на соседнем надгробии.

— Мне трудно долго стоять, — сказал он, извиняясь, и добавил: — Могу я быть вам полезным или вы зашли сюда просто так?

— Я проезжала мимо, и мне захотелось взглянуть на церковь. Я, собственно говоря, заблудилась, не могу найти правильное направление.

— Да, конечно, в наших краях трудно не заблудиться. Половина указателей сломана, а муниципалитет ничего не предпринимает. Впрочем, особого значения это не имеет. Люди, что ездят по этим дорогам, как правило, ничего не ищут, а те, которые ищут, придерживаются главных дорог, которые просто ужасны. В особенности это новое шоссе. Шум, бешеные скорости, неосторожные водители. Да что там! Не обращайте на меня внимания. Я просто старый ворчун. Никогда не догадаетесь, что я здесь делаю, — переменил он тему разговора.

— Я заметила, что вы рассматриваете могильные камни, — сказала Таппенс. — Неужели здесь бывали случаи вандализма? Какие-нибудь мальчишки разбивали надгробия в качестве развлечения?

— Нет. Правда, сейчас люди иногда делаюттакие вещи. Посмотрите, сколько разбитых телефонных будок и других разрушений, причиненных юными вандалами. Бедные дети, они не знают, что творят. Не могут найти себе другого развлечения, кроме как громить и разрушать. Печально, не правда ли? Очень печально. Нет, — продолжал он, — здесь такие вещи пока не случались. Местные ребятишки в основном хорошие. Нет, я просто искал одну детскую могилку.

Таппенс вздрогнула на своем камне.

— Детскую могилку? — переспросила она.

— Да. Я получил письмо. Некий майор Уотерс интересуется могилой одного младенца, спрашивает, не здесь ли он похоронен. Я, разумеется, справился в приходской книге, однако там названное имя не значится. Мне подумалось, что человек, писавший письмо, что-нибудь перепутал или допустил ошибку в написании имени.

— А как зовут ребенка? — спросила Таппенс.

— Он не знает. Это девочка. Возможно, так же, как и ее мать, — Джулия.

— А сколько ей лет?

— Опять-таки он не уверен — вообще, все это неясно. Думаю, что этот человек просто ошибся в названии деревни. Я никогда не слышал, чтобы здесь, в деревне, жил кто-нибудь из Уотерсов.

— А Уоррендеры? — спросила Таппенс, вспомнив имена на табличках в церкви. — В церкви это имя встречается постоянно, так же как и на кладбищенских памятниках.

— Да вы знаете, от этой семьи никого уже не осталось. У них были богатые владения — монастырь, сохранившийся еще от четырнадцатого века. Он сгорел, это случилось почти сотню лет тому назад, и я думаю, что потомки Уоррендеров разъехались и больше никто из них сюда не вернулся. На этом месте теперь стоит новый дом. Его построил во времена королевы Виктории один богатый человек по фамилии Старк. Дом, говорят, удивительно некрасивый, однако достаточно удобный. Очень удобный, говорят. Ванные комнаты, и все такое. Думаю, теперь важно именно это.

— Все-таки очень странно, — заметила Таппенс, — что какой-то человек пишет письмо и спрашивает о детской могиле. Кто он? Какой-нибудь родственник?

— Отец ребенка, — ответил викарий. — Вероятно, это одна из трагедий военного времени. Пока муж воевал за границей, семья распалась. Он находился на фронте, а молодая жена сбежала с другим мужчиной. У них был ребенок, девочка, которую муж никогда не видел. Она была бы уже взрослой девушкой, если бы осталась в живых. Ей было бы лет двадцать, а может быть, и больше.

— Не слишком ли много времени прошло, для того чтобы начинать поиски?

— Очевидно, он только недавно узнал о том, что былребенок. Узнал чисто случайно. Очень странная история, от начала до конца.

— А почему он считает, что ребенок похоронен именно здесь?

— Я думаю так: кто-нибудь, кто был знаком с его женой во время войны, сказал ему, что она жила в Сэттон-Чанселоре. Такие вещи, знаете ли, случаются. Встречаетесь с человеком — друг это или просто знакомый, с которым вы не виделись много лет, — и он рассказывает вам о каком-нибудь событии, которое произошло много лет тому назад и о котором вы иначе никогда не узнали бы. Однако теперь эта женщина совершенно определенно не живет ни здесь, ни, насколько мне известно, где-нибудь поблизости, по крайней мере, с тех пор, как я нахожусь в этих местах. Конечно, у нее теперь можетбыть другое имя. Но, во всяком случае, отец нанял разного рода стряпчих, частных детективов и прочее, так что в конце концов он наверняка добьется результатов, однако на это потребуется время.

— Это не ваш ребеночек? — пробормотала Таппенс.

— Прошу прощения, моя дорогая?

— Нет, ничего, просто так, — сказала Таппенс. — Ко мне недавно обратились с вопросом: «Это не ваш ребеночек?» Странно такое услышать, не правда ли? Впрочем, мне кажется, что старушка, которая задала этот вопрос, сама не понимала, что говорит.

— Понятно, понятно. Со мною порой такое тоже случается. Скажу что-нибудь, а сам и не понимаю, что к чему. Весьма бывает досадно.

— Я думаю, вы все знаете о людях, которые здесь живут?

— Да, ведь их не так и много. А что? Вас кто-то интересует?

— Мне бы хотелось узнать, не жила ли здесь когда-нибудь некая миссис Ланкастер.

— Ланкастер? Что-то не припоминаю.

— А еще здесь есть один дом — я сегодня проезжала мимо — так, без всякой цели, просто ехала и ехала по здешним дорогам, сама не зная куда…

— Вполне вас понимаю. Дороги здесь действительно очень красивые. И можно встретить весьма редкие экземпляры. Я говорю о растениях, о разных видах. Особенно среди кустарников. В наших краях ведь никто не собирает цветы. Не бывает ни туристов, ни вообще каких-либо приезжих. Да, я обнаружил здесь весьма редкие виды. «Пыльный Крейсбел», например.

— Так вот, этот дом у канала, — продолжала Таппенс, не желая погружаться в дебри ботаники. — Возле маленького горбатого мостика. Отсюда не больше двух миль. Мне хотелось бы узнать, как он называется.

— Позвольте, дайте подумать… Канал, горбатый мостик… таких домов несколько. Вот, например, ферма Мерикот.

— Но это не ферма.

— Ах, теперь знаю, это, наверное, дом, который принадлежит супругам Перри, Эймосу и Элис Перри.

— Совершенно верно, — кивнула Таппенс. — Мистер и миссис Перри.

— У нее весьма примечательная внешность, не правда ли? Очень интересное лицо, средневекового типа, вы согласны? Она должна играть ведьму в спектакле, который мы тут готовим. Вместе со школьниками. Она и похожа на ведьму, правда?

— Да. На добрую ведьму.

— Вы совершенно правы, моя дорогая, совершенно правы. Да, именно добрая ведьма.

— А вот он…

— Да, бедняга. Не вполне compos mentis[2187], но совершенно безобиден.

— Они были очень любезны. Пригласили зайти и угостили чаем. Но мне хотелось бы знать, как называетсяэтот дом. Я забыла у них спросить. Они ведь занимают только одну половину дома?

— Да, да. В той части, где прежде была кухня и прочие хозяйственные помещения. Они называют дом «У реки», хотя в древние времена он назывался «В лугах». Милое название, не правда ли?

— А кому принадлежит вторая половина дома?

— Раньше весь дом принадлежал семейству Бредли. Но это было много лет тому назад. Да, по крайней мере лет тридцать или сорок, как мне кажется. А потом его продали раз и еще раз, и довольно долго он пустовал, там никто не жил. Когда я приехал сюда, его использовали только для воскресного отдыха. Хозяйкой была актриса, кажется, ее звали мисс Маргрейв. Она не часто здесь бывала. Приезжала от случая к случаю. Я не был с ней знаком. В церковь она не ходила. Иногда только видел ее издалека. Красивая женщина. Очень красивая.

— Кто же теперьхозяин этого дома? — допытывалась Таппенс.

— Понятия не имею. Возможно, до сих пор она. Та часть, в которой живут Перри, им не принадлежит, они ее снимают.

— Этот дом я узнала по картине, — сказала Таппенс. — У меня есть картина, на которой он изображен.

— Правда? Картину, наверное, писал Боскомб, впрочем, может быть, его фамилия Боскоубл или как-нибудь иначе. Это очень известный художник, он из Корнуолла. Думаю, его уже нет в живых. Он довольно часто сюда приезжал. Постоянно писал этюды в этих краях — то в одном месте, то в другом. И маслом писал тоже. Прелестные были у него пейзажи.

— Картина, о которой я говорю, была подарена моей тетушке, которая скончалась месяц назад. А подарила ей ее миссис Ланкастер. Поэтому я и спросила, знакомо ли вам это имя.

Однако викарий снова отрицательно покачал головой:

— Ланкастер? Ланкастер… Нет, не припоминаю. А-а, вот у кого можно спросить. У нашей милой мисс Блай. Очень деятельная особа наша мисс Блай. Знает о нашем приходе абсолютно все. Да она, по существу, заправляет у нас всеми делами. И женским обществом, и бойскаутами, и экскурсоводами — всем, что у нас есть. Вот у нее и спросите. Очень она у нас энергична, очень. — Викарий вздохнул. Деятельный и энергичный характер мисс Блай внушал ему, по-видимому, некоторое беспокойство. — В деревне ее зовут Нелли Блай. Мальчишки иногда распевают ей вслед: Нелли Блай, Нелли Блай. Это не настоящее ее имя. Настоящее, кажется, Гертруда или Джеральдина.

Мисс Блай, та самая женщина в твидовом костюме, которую Таппенс видела в церкви, быстрым шагом шла по направлению к ним, все еще неся в руках ведерко для воды. Заметив Таппенс, она ускорила шаг и начала говорить, еще даже не подойдя к ним.

— Все, кончила, — весело сообщила она. — Много было сегодня дел. Да уж, пришлось поработать. Вы ведь знаете, викарий, я обычно привожу в порядок церковь с утра, но вот сегодня у нас было экстренное совещание в приходском зале, и вы не поверите, сколько оно отняло времени! Столько, знаете ли, было споров. Мне иногда кажется, что люди возражают просто для того, чтобы поговорить. Особенно трудно иметь дело с миссис Партингтон. Она желала, чтобы было обсуждено все до мелочей, желала, чтобы были выяснены цены всех возможных фирм. А ведь речь идет о таких ничтожных суммах, что это не имеет никакого значения. Что же до Беркенхедов, то это очень надежная фирма. Мне кажется, викарий, вам не следует сидеть на этом камне.

— Вы считаете, что не подобает? — засомневался викарий.

— Ах нет! Я совсем не об этом! Я хочу сказать — камень, вы понимаете, он холодный, и вы можете простудиться. А при вашем ревматизме… — проговорила она, бросив в то же время вопросительный взгляд на Таппенс.

— Позвольте мне познакомить вас с мисс Блай, — сказал викарий. — А это… это… — Он замялся.

— Миссис Бересфорд, — представилась Таппенс.

— Ах да, я видела вас в церкви, верно? — затараторила мисс Блай. — Вы пришли ее посмотреть. Я бы непременно подошла к вам и указала на кое-какие интересные вещи, но была слишком занята, мне нужно было все закончить.

— Мне самой следовало подойти к вам и помочь, — самым любезным тоном проворковала Таппенс, — но толку от меня было бы немного, я ведь не знаю в отличие от вас, какие цветы нужно ставить и куда именно.

— Очень любезно с вашей стороны так говорить, однако вы совершенно правы. Я расставляю цветы в церкви уже… даже и не упомню, скольколет. Во время праздников мы разрешаем ребятишкам приносить полевые цветы и ставить их в вазы, но они, бедняжки, конечно, понятия не имеют, как это делается. Мне казалось, что им следовало бы кое-чтоподсказать, однако миссис Пик возражает. Она очень упряма и считает, что подсказки ограничивают детскую инициативу. Вы хотите здесь пожить? — спросила она Таппенс.

— Я направляюсь в Маркет-Бейзинг, — ответила Таппенс. — Не могли бы вы мне порекомендовать приличный отель, в котором можно было бы остановиться?

— Боюсь, что вы будете разочарованы. Это крошечный городишко, туда редко кто-нибудь приезжает, и они совершенно не умеют обслуживать. «Синий дракон», правда, имеет две звезды, но, по моему мнению, эти звезды иногда решительноничего не значат. Мне кажется, в «Овечке» вам будет лучше. Спокойнее. Вы надолго в наши края?

— Да нет, дня на два, на три, не больше. Хочется осмотреть окрестности.

— Здесь у нас нет ничего особенно интересного. Никакой старины. Чисто сельскохозяйственный район, — сказал викарий. — Зато у нас тихо. Тихо и спокойно. И, как я уже говорил, встречаются редкие виды полевых цветов.

— Ах да, — кивнула Таппенс. — Вы уже об этом говорили, и мне хотелось бы собрать небольшой гербарий, пока я буду заниматься поисками подходящего дома.

— Боже мой, как это интересно! — воскликнула мисс Блай. — Вы собираетесь поселиться в наших краях?

— Мы с мужем еще ничего окончательно не решили и не выбрали определенного места, — пустилась в объяснения Таппенс. — Нам некуда спешить. Муж собирается выйти в отставку только через полтора года. Однако мне кажется, что всегда лучше как следует осмотреться заранее. Вот я и собираюсь пожить здесь дней пять, составить список домов и участков, которые можно купить, и все их осмотреть. Ведь было бы слишком утомительно приехать из Лондона всего на один день и осмотреть только один дом.

— Ах, так вы здесь на машине?

— Да, завтра утром я отправлюсь к агентам в Маркет-Бейзинг. Здесь, наверное, совсем негде остановиться?

— Почему же негде? — оскорбилась мисс Блай. — У нас есть миссис Копли. Летом она сдает комнаты. Тем, кто приезжает сюда отдохнуть. У нее удивительно чисто. Во всех комнатах. Конечно, она предоставляет только ночлег и завтрак. Ну, иногда легкий ужин. Мне кажется, постояльцы приезжают к ней не раньше июля — августа.

— Может быть, я зайду к ней и узнаю, — сказала Таппенс.

— Она весьма достойная женщина, — заметил викарий. — Только вот язык у нее… — добавил он. — Говорит без умолку, не останавливается ни на одну минуту.

— В маленьких местечках всегда много болтают и сплетничают, — не стала отрицать мисс Блай. — Я думаю, будет неплохо, если я помогу миссис Бересфорд. Я могла бы проводить ее к миссис Копли и узнать, что к чему.

— Это будет очень любезно с вашей стороны, — сказала Таппенс.

— Тогда мы сразу и отправимся, — деловито проговорила мисс Блай. — До свидания, викарий. Все еще продолжаете свои поиски? Такое печальное поручение, и так мало шансов на успех. Я считаю, что было в высшей степенинеразумно обращаться с подобной просьбой.

Таппенс попрощалась с викарием, добавив, что с удовольствием поможет ему.

— Я могла бы потратить часок-другой и осмотреть некоторые могилы. У меня прекрасное зрение для моего возраста. Вы ищете именно фамилию Уотерс?

— Не обязательно, — ответил викарий. — Мне кажется, не меньшее значение имеет возраст. Надо искать ребенка лет семи. Девочку. Майор Уотерс считает, что его жена могла переменить фамилию и дать эту новую фамилию ребенку. Он фамилии не знает, потому-то все так сложно.

— Насколько я понимаю, задача совершенно невыполнимая, — заявила мисс Блай. — Вы ни в коем случае не должны были соглашаться, викарий. Просто чудовищно, что на вас взвалили подобное поручение.

— Бедняга был так расстроен, — ответил старик. — Вообще, ужасно грустная история, насколько я могу понять. Однако не буду вас задерживать.

Что бы ни говорили о болтливости миссис Копли, мисс Блай в этом смысле вполне могла с ней соперничать, думала Таппенс, когда та сопровождала ее к нужному дому. Непрерывный поток разнообразной информации, изрекаемой менторским тоном, так и лился из ее уст.

Коттедж миссис Копли оказался уютным и просторным. Он стоял несколько в стороне от деревенской улицы, перед ним был разбит цветничок, к входной двери с начищенной до блеска медной ручкой вело белое крылечко. Сама миссис Копли, казалось, сошла со страниц романов Диккенса. Маленькая и кругленькая, она выкатилась навстречу Таппенс, словно резиновый мячик. У нее были яркие блестящие глазки, тугие, похожие на колбаски локоны украшали ее голову, и вся она излучала неукротимую энергию. Поначалу она отнекивалась и мялась:

— Право же, я не знаю… Мы с мужем всегда говорим: «Вот когда люди приезжают летом — это дело другое». Все сдают, если только могут. Приходится. Но только не в это время года, теперь еще рано. Только начиная с июля. Впрочем, если всего на несколько дней и если мадам не станет обращать внимания на то, что не все как следует, тогда, возможно…

Таппенс сказала, что она внимания обращать не станет, и миссис Копли, внимательно ее осмотрев и не переставая говорить, предложила подняться наверх и взглянуть на комнату, после чего, если комната понравится, можно уже будет обо всем договариваться.

К этому времени мисс Блай вынуждена была удалиться — с великим сожалением, поскольку не успела расспросить Таппенс обо всем, что ее интересовало: сколько ей лет, чем занимается ее муж, есть ли у нее дети и так далее. Но ей необходимо было вернуться домой, потому что там у нее было намечено собрание, на котором ей предстояло быть председателем, и она никак не могла допустить, чтобы этот горячо желанный пост занял вместо нее кто-либо другой.

— Вам будет очень хорошо у миссис Копли, — заверила она Таппенс. — Она будет отлично за вами ухаживать, я в этом уверена. А как же ваша машина?

— Я ее сейчас пригоню, — ответила Таппенс. — Миссис Копли скажет мне, куда ее поставить. Ее ведь можно поставить здесь, улица не такая уж узкая, правда?

— Ах, мой муж справится с этим делом гораздо лучше вас, — объявила миссис Копли. — Он отгонит ее в поле. Там, возле боковой дорожки, у нас есть сарайчик, туда он ее и поставит.

Проблема была разрешена ко всеобщему удовольствию, и мисс Блай отбыла по своим делам. Следующий вопрос, который предстояло решить, касался ужина. Таппенс спросила, есть ли в деревне паб.

— Ах, у нас нет такого заведения, в которое могла бы пойти дама, — сказала миссис Копли. — Но если вас устроит парочка яиц, ломтик бекона и хлеб с домашним вареньем…

Таппенс уверила гостеприимную хозяйку, что это было бы замечательно. Предложенная Таппенс комната была небольшой, но чистенькой и светлой. Она была оклеена веселыми обоями с розовыми бутонами, кровать выглядела удобной, и все вокруг сверкало безукоризненной чистотой.

— Да, обои славные, мисс, — сказала миссис Копли, которая почему-то настойчиво подчеркивала незамужнее положение Таппенс. — Мы их специально выбирали, чтобы сдавать комнату молодоженам на время медового месяца. Они придают комнате романтичность, если вы понимаете, что я хочу сказать.

Таппенс согласилась, что романтика никогда не помешает.

— Нынешние молодожены не особенно охотно тратят деньги. Не то что раньше. Большинство из них копят на дом и иногда уже выплачивают за него. Или же покупают в рассрочку мебель, и у них ничего не остается на то, чтобы роскошествовать в свой медовый месяц. Они весьма бережливы и вовсе не сорят деньгами.

Миссис Копли спустилась по лестнице, продолжая непрерывно говорить. Таппенс прилегла на кровать, чтобы часок вздремнуть после утомительного дня. Она возлагала большие надежды на миссис Копли, уверенная в том, что, как следует отдохнув, сумеет навести разговор на интересующую ее тему и непременно услышит все, что нужно, о доме возле горбатого мостика, о том, кто там живет, у кого в округе хорошая репутация, а у кого — плохая, какие здесь ходят сплетни и так далее и тому подобное. Таппенс еще более уверилась в правильности своих предположений, когда познакомилась с мистером Копли — человеком, который почти не открывал рта. Его вклад в беседу состоял в основном из добродушного хмыканья, обозначающего, как правило, согласие. Когда же — в редких случаях — это хмыканье означало несогласие, оно звучало чуть-чуть иначе.

Таппенс сразу поняла, что он предоставлял право разговаривать своей жене. Сам он казался несколько рассеянным, погруженным в свои мысли — он думал о завтрашнем дне, поскольку день этот был базарным.

Таппенс это устраивало как нельзя лучше. Ситуация сводилась к следующему: «Вам нужна информация — вы ее получите». Миссис Копли можно было сравнить с радиоприемником или телевизором — стоило только нажать кнопку, и речь лилась рекой, сопровождаемая жестами и выразительными гримасами. Мало того, что сама она была похожа на резиновый мячик, даже лицо ее было как будто бы сделано из резины. Разные люди, о которых она говорила, вставали перед глазами Таппенс, как живые.

За ужином, состоявшим из яичницы с беконом, нескольких ломтиков хлеба с маслом и ежевичного желе домашнего приготовления, самого ее любимого, которое она похвалила совершенно искренне, Таппенс постаралась каким-то образом запомнить то, что говорила миссис Копли, чтобы потом сделать для себя заметки. Перед ней во всей своей полноте открывалась широкая панорама прошлого этой округи.

Хронологическая последовательность то и дело нарушалась, что порой затрудняло понимание. Миссис Копли вспоминала о том, что было пятнадцать лет назад, потом повествовала о событиях всего двухлетней давности, затем переходила к тому, что было на прошлой неделе, и снова возвращалась в прошлое, чуть ли не в двадцатые годы. Все это еще предстояло привести в порядок. И Таппенс начинала сомневаться, удастся ли ей в конце концов извлечь что-то ценное из этих обрывочных сведений.

Первая кнопка, которую она нажала, не дала никакого результата. Это было упоминание фамилии миссис Ланкастер.

— Мне кажется, она откуда-то из ваших краев, — сказала Таппенс, стараясь выражаться как можно расплывчатее. — У нее была картина — великолепная картина, написанная художником, которого, как мне кажется, здесь знают.

— Как, вы сказали, ее зовут?

— Миссис Ланкастер.

— Нет, не помню, чтобы здесь жили Ланкастеры. Ланкастер. Ланкастер. Помню, один джентльмен попал в автокатастрофу. У него была машина марки «Ланкастер», а миссис Ланкастер у нас не было. А может быть, речь идет о мисс Болтон? Ей сейчас, наверное, около семидесяти. Может быть, она вышла замуж за Ланкастера? Она отсюда уехала, бывала за границей, я действительно слышала, что она вышла за кого-то замуж.

— Картина, которую она подарила моей тетушке, была написана художником по фамилии Боскоубл — мне кажется, я правильно запомнила, — сказала Таппенс. — Какое изумительное желе!

— Я не кладу в него яблоки, как делают многие. Говорят, что с яблоками желе лучше застывает, зато пропадает его особый аромат.

— Совершенно с вами согласна. Пропадает.

— Как вы назвали его фамилию? Как-то на Б?

— Кажется, Боскоубл.

— О да, я прекрасно помню мистера Боскоуэна. Это было… позвольте, позвольте… да, пятнадцать лет назад он был здесь в последний раз. А до этого приезжал несколько лет подряд. Ему очень нравилось это место. Он даже снял здесь коттедж. Это был один из коттеджей фермера Харта, построенный для его работников. А муниципалитет потом построил новые. Четыре новых коттеджа, специально для рабочих. Настоящий был художник, этот мистер Б., — продолжала миссис Копли. — Странные какие-то куртки носил. То ли бархатные, то ли из вельвета. На локтях-то дыры, а рубашки все больше зеленые да желтые. Очень ярко он одевался. Мне нравились его картины, право слово. Один год была у нас выставка. Под Рождество, мне думается. Да нет, что я говорю! Это, наверное, было летом. Он ведь зимой к нам не приезжал. Да, очень миленькие были картины. Без всяких там выкрутасов, если вы понимаете, что я хочу сказать. Просто какой-нибудь домик, рядом пара деревьев или же коровы, которые выглядывают из-за забора. Но все так красиво и прилично, и краски такие яркие. Не то что рисуют нынешние.

— К вам сюда часто приезжают художники?

— Не так чтобы очень. В общем нет, не особенно. Раз или два летом приезжали дамы, которые рисовали этюды, но я о них не особо высокого мнения. Год назад явился молодой человек, называл себя художником. Вечно ходил небритым. Должна сказать, не очень-то мне понравились его картины. Краски какие-то странные, все цвета вперемешку. Ничего не разберешь. Но при этом его картины покупают, он продал довольно много. И недешево, скажу я вам.

— Не меньше пяти фунтов, — сказал мистер Копли, вмешавшись в разговор так неожиданно, что Таппенс вздрогнула.

— Мистер Копли хочет сказать, — пояснила миссис Копли, вновь беря беседу в свои руки, после того как ее перебили, — что ни одна картина не должна стоить больше пяти фунтов. Ведь примерно столько стоят краски. Ты это имел в виду, Джордж?

— Ну да, — подтвердил он.

— Мистер Боскоуэн изобразил на картине дом возле канала и мостика — «У реки» или «В лугах» — так он, кажется, называется? Я там сегодня была.

— Так вы приехали по этой дороге? И на дорогу-то не похожа, верно? Слишком узкая. А дом — так уж далеко от всего на свете, я всегда это говорила. Мнебы не хотелось жить в таком доме. Ты со мной согласен, Джордж?

Джордж издал возглас, выражавший его несогласие, а возможно, и презрение к женской трусости.

— Это там, где живет Элис Перри, — уточнила миссис Копли.

Таппенс оставила попытку получить исчерпывающие сведения о мистере Боскоуэне, ради того чтобы выслушать мнение о супругах Перри. Она уже поняла, что лучше всего подчиняться миссис Копли, которая постоянно перескакивала с одной темы на другую.

— Странная онипара, — изрекла миссис Копли.

Джордж согласно хмыкнул.

— Держатся замкнуто, ни с кем не общаются, как нынче говорят. А уж эта Элис — настоящее пугало, право слово.

— Полоумная, — заявил мистер Копли.

— Ну, не знаю, этого я бы не сказала. Но вид у нее, конечно, странный. Эти волосы, которые вечно растрепаны и торчат во все стороны. И то, как она одевается, — постоянно носит мужские куртки и резиновые сапоги. И говорит странные вещи, никогда не ответит как следует, когда ее о чем спросишь. Но полоумная — нет, я бы этого не сказала. Вот странная, это верно.

— Как к ней относятся? Любят ее?

— Ее никто как следует не знает, хотя они здесь живут уже несколько лет. Всякие рассказы о ней ходят, но ведь без сплетен нигде не обходятся.

— А что за рассказы?

Миссис Копли ничего не имела против прямых вопросов, охотно отвечая на любой из них.

— По ночам, говорят, вызывает духов. Знаете, как это делается: сидят за столиком и вызывают. А еще ходят слухи, что ночью в доме кто-то ходит с огнем, в окнах движется свет. К тому же она постоянно читает мудреные книги, в которых изображены разные знаки — круги всякие и звезды. Но если кто из них не в себе, так это Эймос Перри, вот что я вам скажу.

— Он просто не слишком умный, — снисходительно заметил мистер Копли.

— Ну что же, может, ты и прав. Но о нем тоже одно время говорили. Обожает свой сад, хотя ровно ничего не понимает в этом деле.

— У них ведь только половина дома, верно? — поинтересовалась Таппенс. — Миссис Перри пригласила меня в комнаты и была очень любезна.

— Правда? Неужели пригласила? Что до меня, я бы не слишком обрадовалась, если бы меня пригласили зайти к ним в дом, — заметила миссис Копли.

— Их половина еще ничего, в порядке, — сообщил мистер Копли.

— А другая разве не в порядке? — спросила Таппенс. — Та, что выходит на канал?

— В свое время об этом доме ходили разные слухи. Сейчас, конечно, там уже много лет никто не живет. Что-то в нем есть странное. Рассказов о нем было много. Но если разобраться, то их никто толком не помнит. Дом этот был построен лет сто назад. Говорили, он предназначался для молодой красивой леди, она там и жила, а содержал ее какой-то джентльмен, что служил при дворе.

— При дворе королевы Виктории? — с интересом спросила Таппенс.

— Не думаю, что это было при ней. Она-то была строгая, наша старая королева. Я думаю, это было еще раньше. При одном из Георгов. Этот джентльмен, как говорят, приезжал к ней, а потом они поссорились, и однажды ночью он ее убил — перерезал ей горло.

— Какой ужас! — воскликнула Таппенс. — И что, его повесили?

— Нет, ничего подобного. Ходили слухи, что он замуровал тело в камине, чтобы избавиться от него.

— Замуровал в камине?!

— А иногда рассказывают, что она была монахиней и бежала из монастыря, потому-то ее и замуровали. В монастырях часто так делали.

— Но ведь замуровали ее не монахини.

— Конечно, нет. Это он сделал. Ее любовник. Камин заложил кирпичом, а сверху прибил лист железа. Во всяком случае, больше никто не видел, как она гуляет по саду в своих красивых платьях, бедняжечка. Другие же говорят, что она уехала вместе с ним. Уехала и стала жить в городе или еще в каком-то месте. Люди видели, как в доме двигались огни, и теперь боятся по вечерам к нему подходить.

— Что же случилось дальше? — спросила Таппенс, чувствуя, что если они станут удаляться в еще более ранние эпохи, то она никогда не узнает того, что ей нужно.

— Право же, я не очень-то много об этом знаю. Когда стало известно, что дом продается, его купил человек по имени Блоджик, джентльмен— фермер, насколько мне известно. Однако жил он там недолго. Дом ему понравился, но обрабатывать землю он не хотел и вскорости его продал. После этого дом много раз переходил из рук в руки, и каждый раз являлись строители, что-нибудь там пристраивали и перестраивали — установили, например, ванны, когда они вошли в моду, и всякое такое. Одно время там жили супруги, которые завели птичью ферму. Только у этого дома была дурная слава — говорили, что он несчастливый. Все это было до меня. Мне кажется, одно время мистер Боскоуэн сам хотел купить этот дом. Как раз когда написал эту картину.

— Какого возраста был этот Боскоуэн, когда сюда приезжал?

— Ему было лет сорок, как мне кажется, а может, побольше. Он был хорош собой — по-своему, конечно. Правда, уже начал полнеть. Но все равно, очень любил молодых девушек.

— М-м, — промычал мистер Копли. На сей раз это был предупреждающий знак.

— Да ладно, все мы знаем, каковы они, эти художники, — сказала миссис Копли, включая Таппенс в число посвященных. — То и дело шастают во Францию и набираются там французских привычек.

— Он был женат?

— Нет, тогда еще не был. Когда он приехал сюда впервые, то вроде оказывал внимание дочери миссис Чарингтон, только ничего из этого не вышло. Она была очень хорошенькая, но слишком молодая — для него, по крайней мере. Ей было года двадцать четыре, не больше.

— А кто такая эта миссис Чарингтон? — Таппенс совсем сбило с толку появление нового персонажа. «Какого черта я здесь делаю? — подумала она, чувствуя, как на нее накатывает волна усталости. — Слушаю сплетни про разных людей, воображаю себе убийства, которых никогда не было. Теперь я понимаю — все это началось, когда у одной старушки, очень милой, но слегка чокнутой, перепутались в голове истории об этом доме, рассказанные мистером Боскоуэном или кем-то другим, кто, возможно, подарил ей картину, и легенды о том, как там кого-то живьем замуровали в камине, а старушка почему-то вообразила, что это был ребенок. И вот теперь я езжу по разным местам и пытаюсь разобраться в этой чуши. Томми говорил мне, что я дура, и он был совершенно прав. Я и на самом деле дура».

Она ждала, когда поток речи миссис Копли прервется хоть на секунду, для того чтобы можно было встать, вежливо попрощаться и отправиться спать.

Миссис Копли вдохновенно продолжала, и не думая останавливаться:

— Миссис Чарингтон? О да, она жила некоторое время в этом доме. Вместе со своей дочерью. Очень была приятная леди эта миссис Чарингтон. Насколько мне помнится, вдова морского офицера. Денег у них было мало, но дом сдавался недорого. Она все время возилась в саду. Очень любила это занятие. А вот дом содержать в порядке не умела. Я иногда приходила к ней, чтобы помочь, но делать это постоянно мне было трудно, я ездила на велосипеде, а это как-никак две мили — ведь автобусного сообщения у нас нет.

— Долго она там жила?

— Года два-три, не больше. Испугалась, наверное, когда начались неприятности. У нее были и свои собственные осложнения, с дочерью. Ее, кажется, звали Лилиан.

Таппенс сделала глоток крепкого чая, который подали вместе с ужином, и решила выяснить все, что касается миссис Чарингтон, чтобы покончить с этим, прежде чем идти спать.

— Что это за осложнения с дочерью? Мистер Боскоуэн?

— Нет, мистер Боскоуэн тут ни при чем, я никогда не поверю, что она попала в беду из-за него. Это другой.

— Кто же этот другой? Кто-нибудь, кто жил здесь, по соседству?

— Не думаю, чтобы он жил в наших краях. Они, должно быть, познакомились в Лондоне. Она туда ездила, насколько я помню, училась в балетной школе. Или, может быть, училась рисовать? Мистер Боскоуэн устроил ее в какую-то школу. Она, кажется, называлась «Слейт».

— Может быть, «Слейд»? — предположила Таппенс.

— Вполне возможно. Что-то в этом роде. Во всяком случае, она туда ездила и там познакомилась с этим господином, как его там. Матери это не понравилось. Она запретила дочери с ним встречаться, да только что толку. Мать была женщина не больно умная — эти офицерские вдовы все такие. Она думала, что, если девушке что сказать, та непременно послушается. Живала она в Индии и прочих таких же местах, но, когда у тебя на руках хорошенькая девушка, а на нее положил глаз красивый молодой человек, нужно глядеть в оба, а не то сразу выяснится, что тебя не послушались. Так и случилось. Он иногда приезжал сюда, и они встречались на стороне.

— А потом она попала в беду? — сказала Таппенс, используя всем известный эвфемизм в надежде на то, что это выражение не оскорбит чувств мистера Копли.

— Должно быть, так и случилось. Очень скоро все и обнаружилось. Я-то заметила, что дело неладно, еще раньше, чем ее собственная мать. Красивая она была девушка. Высокая, стройная, прелестное лицо. Но, наверное, не из тех, кому под силу такое испытание, ее беда сломила. Стали замечать, что она ходит с потерянным видом и бормочет что-то про себя. А тот господин поступил подло, вот что я вам скажу. Бросил ее и уехал, как только понял, что к чему. Другая мать непременно поехала бы к нему и объяснила, в чем состоит его долг, но у миссис Чарингтон не хватило на это характера. Как бы то ни было, мать наконец узнала, что случилось с дочерью, и увезла ее. Дом заперла, а некоторое время спустя появилось объявление, что он продается. Они, наверное, еще возвращались, чтобы забрать вещи, однако в деревне не появлялись и ни с кем не разговаривали. Больше они сюда не приезжали, ни та, ни другая. Ходили всякие разговоры, но я не знаю, правда это или нет.

— Люди чего только не выдумают, — вставил свое слово мистер Копли.

— В этом ты прав, Джордж. И все-таки, возможно, так оно и было. Ведь всякое случается. И, как ты говоришь, у этой девушки не все в порядке оказалось с головой.

— А что же это за разговоры? — поинтересовалась Таппенс.

— Мне не очень-то хочется передавать разные сплетни. Случилось это давным-давно, и я не люблю говорить то, в чем сама не уверена. Пустила эту сплетню Луиза, служанка миссис Бэдкок, а она была ужасная лгунья. Ее хлебом не корми, дай только сочинить какую-нибудь историю.

— Но что же все-таки за история?

— Да говорили, что молодая Чарингтон убила своего ребенка, а потом покончила с собой. А мать якобы чуть не сошла с ума, и родственники были вынуждены поместить ее в заведение, в дом для таких полусумасшедших.

И снова Таппенс охватили сомнения, и голова пошла кругом. Ей показалось, что она покачнулась на стуле. А что, если миссис Ланкастер и есть миссис Чарингтон? От того, что случилось с дочерью, она слегка помешалась, и ее под другой фамилией поместили в заведение? Между тем миссис Копли не умолкала:

— Сама я никогда не верила подобным россказням, ни единому слову. Эта бэдкоковская горничная способна сочинить невесть что. Нам было не до сплетен и разных выдумок, когда одно время вся наша округа пребывала в панике от того, что тут происходило вполне реально.

— Да что вы? Что же могло вас так напугать? — удивилась Таппенс, гадая, что же потревожило покой тихого Сэттон-Чанселора.

— Тогда об этом писали во всех газетах. Дайте-ка вспомнить, было это лет двадцать тому назад. Не может быть, чтобы вы не читали. Убийства детей. Сначала девочка десяти лет. Не вернулась однажды из школы домой. Искали ее всей округой. И нашли в Дингли-Копсе. Она была задушена. Как вспомнишь, так просто в дрожь бросает. Это был первый случай, а через три недели — еще один. Но уже по другую сторону от Маркет-Бейзинга. Однако в нашей же округе, заметьте. Человек с машиной вполне мог это сделать. А потом еще и еще. Пройдет месяц-другой — и вот вам, снова то же самое. Одно убийство произошло совсем рядом с нами, всего в каких-нибудь двух милях.

— Разве полиция… неужели так и не узнали, кто это сделал?

— Уж как они старались! — воскликнула миссис Копли. — Очень скоро задержали одного человека. Он жил по другую сторону от Маркет— Бейзинга. Сказал, что помогает им в поисках. Это ведь часто так бывает. Они воображали, что им удалось его поймать. Схватили сначала одного, потом другого, однако каждый раз через сутки им приходилось отпускать задержанного. Выяснялось, что один не мог этого сделать, у другого было алиби, третий вообще в это время находился совсем в другом месте.

— Ты не знаешь, Лиз, — перебил ее мистер Копли. — Вполне возможно, что им было известно, кто это сделал. Я так думаю, что они это знали. Я слышал, что так частенько бывает. Полиция знает, чьих рук дело, но у нее нет доказательств.

— Известное дело, любая мать или жена, а то и отец выгораживают подозреваемого. И полиция ничего не может сделать, даже если думает, что он убийца. Мать, к примеру, говорит: «В тот вечер мой мальчик был здесь, он у нас обедал». Или подружка утверждает, что ходила с ним в кино или вообще он весь этот день провел у нее; или отец свидетельствует, что они с сыном были в это время в поле, что-то там делали. Полицейские, может быть, и знают, что папаша, мамаша или там возлюбленная лгут, но, если не явится другой свидетель и не скажет, что видел этого человека совсем в другом месте, они ничего не могут сделать. Это было ужасное время. Все мы были как на иголках. Как только, бывало, узнаем, что пропал еще один ребенок, так сразу организуем поисковую партию.

— Да, да, — подтвердил мистер Копли.

— Совершенно верно. Соберемся, бывало, и отправляемся на поиски. Иногда сразу же находили, а иногда приходилось искать неделями. Иногда ребенок оказывался совсем рядом с домом, в месте, которое мы вроде бы обыскали. Я думаю, это было дело рук маньяка. Просто ужасно, — продолжала миссис Копли, исполненная справедливого негодования, — ужасно, что на свете живут такие люди. Таких, как они, надо убивать. Просто душить, и все тут. Я бы сделала это своими руками, если бы мне дали такую возможность. Человек нападает на детей и убивает их, а его сажают в сумасшедший дом, где он живет припеваючи, в тепле и в холе. А потом рано или поздно его снова выпускают, считая, что он выздоровел, и отправляют домой. Так, например, случилось однажды в Норфолке. Там у меня сестра живет, она мне рассказывала. Такой вот тип вернулся домой, а на следующий же день снова кого-то убил. Сами они сумасшедшие, эти доктора, если говорят, что человек выздоровел, когда на самом деле он все равно не в себе.

— И вы совсем не знаете, кто это мог быть? — спросила Таппенс. — Как вы считаете, это не мог быть чужой человек, не здешний?

— Мы его, может быть, и не знали, но, несомненно, это был кто-то, кто жил — ну конечно же! — не дальше чем милях в двадцати отсюда. А может быть, и в самой нашей деревне.

— Ты всегда так и думала, Лиз.

— Ужасно, когда постоянно живешь как на иголках, — сказала миссис Копли. — Все время боишься, потому, верно, и кажется, что он живет где-то по соседству с тобой. Я все время всматривалась в своих соседей. И ты тоже, Джордж. Посмотришь, бывало, на человека и говоришь себе: не иначе как это он, какой-то он в последнее время странный. Так и жили.

— Я не думаю, чтобы у этого человека были какие-нибудь странности, — заметила Таппенс. — Скорее всего, он выглядел обыкновенно, так же, как и все остальные.

— Да, возможно, что вы и правы. Некоторые говорят, что этих людей невозможно отличить, они никак не похожи на сумасшедших, а вот другие уверяют, что у них глаза как-то ужасно блестят.

— Джефрис, тот, что в те времена служил сержантом в полиции, — сказал мистер Копли, — всегда говорил, что у него есть сильные подозрения, кто это может быть, однако он ничего сделать не мог.

— Так поймали в конце концов этого человека?

— Нет. Прошло полгода, потом год, и ни одного случая. Все прекратилось. И с тех пор вообще ничего подобного не случалось. Я думаю, что он отсюда уехал. Насовсем. Потому-то и считается, что известно, кто этим занимался.

— Вы подозреваете кого-нибудь из тех, кто навсегда покинул эти края?

— Ну конечно, это сразу же вызвало разные толки. Стали говорить: это сделал тот-то и тот-то.

Таппенс не решалась задать следующий вопрос, но потом подумала, что, учитывая страсть миссис Копли к сплетням, ее опасения напрасны.

— Кто же, по-вашему, это был?

— Ну, это было так давно. Право, не хочется говорить. Но кое-кого подозревали и кое на кого намекали. Некоторые считали, что это мог быть мистер Боскоуэн.

— Неужели это правда?

— Он ведь из тех, из художников. А художники, они все чудные, у всех у них разные заскоки. Вот на него и думали. А я вот не согласна, по-моему, это не он.

— А еще говорили, что это может быть Эймос Перри, — вмешался мистер Копли.

— Муж миссис Перри?

— Да. У него не все дома, он какой-то слабоумный. Вот он как раз и мог заниматься такими делами.

— А эти Перри жили тогда здесь?

— Да, только не в доме на канале. У них был коттедж в четырех-пяти милях отсюда. Я уверен, что полиция за ними приглядывала.

— Но против него не было никаких улик, — добавила миссис Копли. — Его всегда защищала жена. Утверждала, что все вечера он проводил в доме, с ней. Иногда только по субботам ходил в паб, но ни одно из убийств не было совершено в субботу, поэтому его никак нельзя было обвинить. К тому же Элис Перри такая женщина, что, когда она что-то говорит, ей верят, она внушает доверие. Никогда не изворачивается и не идет на попятный. И запугать ее невозможно. Одним словом, это был не он. Я, по крайней мере, на него не думала. Я понимаю, что у меня, конечно, нет никаких доказательств, но, если бы меня попросили указать на кого-нибудь пальцем, я бы указала на сэра Филиппа.

— На сэра Филиппа? — У Таппенс снова голова пошла кругом. Еще одна новая фигура на этой сцене. Сэр Филипп. — Кто он такой? — спросила она.

— Сэр Филипп Старк. Он живет в своем поместье, которое называется «Уоррендер-Хаус». Раньше, когда там жили Уоррендеры, оно называлось «Старый монастырь». А потом монастырь сгорел. На кладбище вы можете встретить могилы Уоррендеров, а в церкви — таблички с их именем. Уоррендеры жили в этих краях еще со времен короля Якова.

— А этот сэр Филипп, он родственник Уоррендеров?

— Нет. Он, как мне кажется, нажил большое состояние — а может, это не он, а его отец. Что-то связанное со сталью. Странный человек был этот сэр Филипп. Заводы его находились где-то на Севере, а жил он здесь. Держался особняком. Таких называют… как это? От… от…

— Отшельниками.

— Вот-вот, просто я забыла это слово. Бледный был такой, худющий и очень любил цветы. Он был ботаником. Собирал всякие там полевые цветочки, на которые никто и не смотрел. Даже, кажется, написал о них книгу. О да, очень умный был человек, очень умный. Жена у него была очень симпатичная дама, красивая такая, только вот печальная очень, постоянно грустила.

Мистер Копли хмыкнул в очередной раз, выражая несогласие:

— Ну, ты уж совсем ничего не соображаешь. Подозревать сэра Филиппа! Он ведь так любил детей, этот сэр Филипп! Постоянно устраивал для них праздники.

— Да, я знаю. Устраивал праздники, разные соревнования, раздавал детишкам красивые призы. Кто скорее пробежит, например, держа в руке ложку с яйцом. Угощал их клубникой, поил чаем со сливками. Своих детей у него не было. Он частенько останавливал ребятишек на улице и угощал конфетами или давал денежку, чтобы они могли купить себе что-нибудь вкусное. Не знаю. Мне казалось, что это уж слишком, что он перебарщивал. Чудной он был какой-то. А когда его вдруг бросила жена, я сразу подумала, что тут что-то неладно.

— А когда она его бросила?

— Примерно через полгода после того, как начались наши ужасы. За это время были убиты трое детишек. Леди Старк внезапно уехала во Францию, на Южный берег, и больше сюда не возвращалась. Она всегда была такая скромная, добропорядочная женщина. И бросила она его совсем не ради другого мужчины. Нет, она была не из таких. Так почему же она от него ушла? Мне всегда казалось: ей что-то известно, она, наверное, узнала о чем-то…

— Он и до сих пор здесь живет?

— Не то чтобы постоянно. Приезжает раза два в год, а в остальное время дом стоит запертым, там есть сторож, а еще мисс Блай, которая в свое время работала у него секретарем, присматривает, чтобы все было в порядке.

— А жена?

— Она умерла, бедняжка. Умерла вскоре после того, как уехала за границу. В церкви есть табличка. Для нее это было бы ужасно. Она начала подозревать своего мужа, потом появились доказательства, и наконец она была вынуждена признать, что это правда. Не в силах вынести такое, она уехала.

— И чего только не придумают эти женщины! — заметил мистер Копли.

— Я ведь говорю только одно: что-то есть подозрительное в этом сэре Филиппе. Слишком уж он любил детей, это было просто неестественно.

— Бабские фантазии, — проворчал мистер Копли.

Миссис Копли встала и начала убирать со стола.

— Давно пора, — заметил ее муж. — Нашей гостье будут сниться страшные сны от всех твоих историй, которые происходили бог знает когда и не имеют никакого отношения к тем, кто сейчас здесь живет.

— Мне было очень интересно все это услышать, — сказала Таппенс. — Но я порядком устала и хотела бы прилечь.

— Мы тоже рано ложимся спать, — отозвалась миссис Копли. — А у вас был утомительный день, вы, наверное, совсем без сил.

— Да, вы правы. Мне очень хочется спать. — Таппенс демонстративно зевнула. — Ну, спокойной ночи и большое за все спасибо.

— Не нужно ли вас утром разбудить и, может быть, вы хотите чашечку чаю в постель? В восемь часов не слишком рано?

— Нет, не рано, а выпить утром чайку было бы просто замечательно. Но если это слишком сложно, тогда не нужно.

— Ничего сложного, — любезно ответила миссис Копли.

Таппенс не чаяла поскорее добраться до постели. Она открыла чемодан, достала необходимые вещи, разделась, умылась и рухнула в кровать. Она сказала миссис Копли правду. Она смертельно устала. Все услышанное крутилось у нее в голове, словно движущиеся фигуры в калейдоскопе, вызывая жуткие фантастические картины. Мертвые дети — слишком много мертвых детей. А Таппенс нужен был только один мертвый ребенок, тот, что был спрятан позади камина. Камин, возможно, связан каким-то образом с домом под названием «Уотерсайд»[2188]. Детская кукла. Ребенок, которого убила обезумевшая мать, ее разум помутился, оттого что ее бросил возлюбленный. «О господи, каким мелодраматическим языком я изъясняюсь, — подумала Таппенс. — Такая путаница — вся хронология вверх ногами — невозможно установить, когда случилось то или иное событие».

Она уснула, и ей приснился сон. Какая-то женщина, похожая на леди Шалот, выглядывала из окна того самого дома. Со стороны камина слышалось царапанье. Кто-то бил в железный лист, прибитый над ним. Звук был такой, словно стучали молотком. Бум-бум-бум. Таппенс проснулась. К ней в комнату стучала миссис Копли. Жизнерадостно улыбаясь, она вошла в комнату, отдернула шторы и выразила надежду, что Таппенс хорошо выспалась. Есть ли на свете человек, который выглядел бы так же жизнерадостно, как миссис Копли! Уж eй-то никогда не снились страшные сны.