Глава 70

Ветер бил мне в лицо, когда карета скрылась за поворотом, унося его в ночь. Я стояла на крыльце, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать тепло, которое стремительно утекало из тела. Только когда холод проник до костей, я опомнилась.

Что я натворила?

Я бросилась вслед за ним. Почти побежала. Мои пальцы сжались на перилах, когда я поняла, что чуть не выбежала из дома, чтобы проводить человека, от которого хотела сбежать всего несколько часов назад. Стыд накрыл меня горячей, липкой волной. Он был хуже страха. Это было предательство самой себя.

«Ты же хотела уехать! — твердил внутренний голос, жесткий и обвиняющий. — Ты собирала вещи. Ты требовала карету. Ты называла его убийцей!»

Но ноги не слушались разума. Словно невидимая сила требовала удержать его рядом. Они помнили тяжесть его взгляда, когда он просил остаться. Они помнили тепло его рук, когда он спасал меня от ножа разбойника. Я развернулась и почти бегом вернулась в дом, захлопнув дверь так, что эхо прокатилось по пустому холлу. Мне было стыдно. Стыдно за этот странный, болезненный порыв, который перечеркнул все мои планы на побег.

Отъезд придется отложить. Это понимание легло на плечи свинцовой плитой.

Утро наступило слишком быстро. Солнечные лучи безжалостно высветили пыль в углах комнаты, которую служанки еще не успели вытереть. На столе стоял нетронутый поднос с завтраком. Яичница остыла, жир застыл белесыми разводами. Запах еды вызывал тошноту.

Тревога не покидала меня. Она сидела внутри, как проглоченный камень, холодный и тяжелый. Я ходила из угла в угол, прислушиваясь к каждому звуку. Скрип половицы, шорох платья служанки, далекий стук копыт — каждое шуршание заставляло меня вздрагивать.

— Газету, — потребовала я, когда вошла горничная убирать поднос. — Срочно.

Девушка испуганно кивнула и исчезла. Вернулась она через полчаса, протягивая свежий номер. Я выхватила лист из ее рук, даже не поблагодарив. Бумага хрустнула, пахнущая сырой типографской краской.

Я искала глазами заголовки. «Нападение на границе». «Героизм солдат». «Враг отброшен».

Ничего конкретного. Никаких имен. Только пафосные слова о долге и защите отечества, за которыми скрывалась реальная бойня. Я скомкала газету и швырнула ее в угол.

День превратился в сплошное ожидание.

Время тянулось вязко, словно смола. Я сидела у окна, наблюдая, как тени ползут по саду. Каждая минута без вестей казалась часом. Я ловила себя на том, что считаю ворон на крыше конюшни, лишь бы не думать о том, что происходит там, за горизонтом.

Когда Ольден наконец принес вечернюю газету, солнце уже село. В холле горели свечи, отбрасывая пляшущие тени на лицо дворецкого. Он выглядел уставшим.

— Вот, мадам, — он протянул мне сложенный лист.

Я развернула его и сначала не поняла. Страницы были сплошь исписаны мелким шрифтом. Никаких статей. Никаких светских сплетен или рекламы новых тканей. Только списки.

Сухие, безэмоциональные столбцы букв.

«Погишие». «Раненые». «Пропавшие без вести».

Да, так и написано «Погишие». Словно тот, кто набирал это, спешил. Или просто это слово — приговор для многих семей — не далось наборщику.

Командиры. Офицеры. Солдаты.

Воздух в легких закончился. Я водила пальцем по строкам, вглядываясь в каждую букву, боясь найти и боясь не найти. Моравиа. Моравиа. Моравиа.

Его не было.

Железный обруч, сжимавший мое сердце весь день, внезапно разжался. Я выдохнула, и звук получился хриплым, болезненным. Его нет в списках. Он жив.

Я инстинктивно прижала ладонь к руке, туда, где под тканью платья скрывалась метка. Она горела. Не всегда, не постоянно, но иногда я чувствовала тусклый, пульсирующий узор под кожей. Сейчас она была теплой. Живой. Я гладила это место сквозь ткань, пытаясь согреть не кожу, а собственную душу, которая отказывалась понимать, что происходит.

Почему я так переживаю? Почему облегчение смывает обиду? Почему мне важно, чтобы его имени не было в этом списке смерти?

— Нет, спасибо, завтрак не надо, — механически произнесла я, когда мне снова предложили еду. Я сглотнула ком, стоящий в горле. Аппетита не было.

Позже, чтобы развеяться, я вышла в сад. Воздух был свежим, пахло мокрой землей и почками. И тут я увидела ее.

Донна прогуливалась по аллее. Она шла медленно, легко переступая по гравию, словно гуляла в обычное воскресенье. На ней было светлое платье, волосы уложены в идеальную прическу. Ни тени беспокойства. Ни следа слез.

Мы столкнулись лицом к лицу у фонтана, где вода уже начала журчать после зимнего застоя.

— А, новая мадам! — усмехнулась она, и в ее голосе не было яда, только усталая ирония. — Что? Теперь ты — любимая жена? Беспокоишься о генерале?