- 15 - · Чёртов правильный сухарь

– Так, Ёлка, пойдем-ка я тебя спать уложу, – Айболит подхватил ее и усадил на закорки. – Ох, меньше ешь пирожков, – он согнулся и поморщился. – Еще три дня здесь и конец моей спине! – он перекинул дочь на спину.

Дойдя до дверей, он осторожно протиснулся в проём и возмущенно пробурчал:

– Это пдосто у кого-то слифком уфкие двери!

Дарья захохотала и звонко выкрикнула, поправив на переносице воображаемые очки:

– Нет, это пдосто кто-то слифком много ест!

Ёлка заливисто засмеялась, обхватила его за шею обеими руками и зашептала в ухо:

– Пап, а можно Дарья будет моей мамой? Она такая прикольная!

– А можно я тебя съем? – Айболит перебросил ее вперед и зарычал, шутливо кусая в шею: – Съем тебя, вредная, маленькая девочка, которая пахнет пирожками и мучает старого бедного отца!

Ёлка хохотала, отбиваясь от него. Дарья, подперев подбородок рукой, как зачарованная смотрела на них.

Уставшая от впечатлений Ёлка заснула, едва ее голова коснулась подушки. Айболит на цыпочках вышел из комнаты, осторожно прикрыл дверь и зашел в свою комнату, которая располагалась рядом с комнатой Ёлки на третьем этаже огромного особняка. Он зажег свет и вздрогнул от неожиданности. Дарья сидела на кровати. На ней был только черный шелковый халатик, расписанный серебряными китайскими драконами.

Айболит только хотел спросить ее, что она здесь делает. Но Дарья сбросила халатик, под которым ничего не было, и подошла к нему.

– Даже твоя маленькая дочка всё понимает, но только не ты. Прошу тебя, Ваня, подари мне ребенка!

– Я тоже тебя прошу, Дарья: никогда не выпрашивай любовь. Особенно, если её нет. Любовь ведь нельзя заслужить, её нельзя выпросить. И если её нет, то это отсутствие ничего не изменит. Не обижайся, но у меня просто не горит при мысли о тебе, понимаешь? И ты с этим ничего не сможешь поделать. Разве что с достоинством принять этот факт. Живи своей жизнью, и я уверен, что когда-нибудь ты обязательно встретишь своего мужчину. Тебе ничего не нужно будет у него просить. Он сам даст тебе всё. И ребенка тоже. Оденься, пожалуйста, – он поднял с пола ее халат.

Стараясь не смотреть на ее наготу, набросил халат на плечи Дарьи, повернулся к ней спиной. Она прижалась к нему и крепко обняла. Он почувствовал ее тяжелую и горячую грудь на своей спине.

– Когда-нибудь? Мне нужен от тебя ребёнок сейчас, Ваня! – прошептала она. – У меня как раз сегодня залётные дни. Это бог послал мне тебя именно в этот день. Всё неспроста. Вымолила, выплакала, лежа на полу в церкви. Неужели я не заслужила такой подарок за столько лет? Я же верная, как собака! Ни на одного мужика даже не взглянула за все эти годы. Не слушала тупые разговоры, мол, Дашка, заведи себе мужика, как анальгинчик, для здоровья. Что же ты мне отказываешь в такой малости? Это же безбожно! – она заплакала, схватив его за руку. – Безбожно! Я так мечтала о нас с тобой! Много лет подряд вижу один и тот же сон: паровозик, старинный такой, весь в медных бляшках. А внутри ты и я. Мы едем по Европе: Париж, Ницца, швейцарские Альпы. Мы смотрим старое кино, целуясь на задних рядах. Мы пьем горячий чай в крошечной гостинице в Альпах. Я дую в твою чашку, чтобы ты не обжёгся. А потом мы в Италии. Рвем тяжелые спелые апельсины с дерева. И вдруг начинается ливень. Но это не вода. Это падают золотые звезды и превращаются в крупные капли. Мы прячемся под этим деревом. Ты берешь апельсин, снимаешь кожуру и не делишь его на дольки, а ломаешь на большие, сочащиеся сладким нектаром куски, и протягиваешь мне на ладони. И я ем эти куски с твоей ладони. По подбородку течет сок. И ты целуешь меня, жадно слизывая с меня оранжевую сладость.

– Мы с тобой друзья, Даша! А друзья не спят друг с другом! – устало возразил Айболит. – Знаю, что это звучит грубо. Но нам нельзя обниматься, целоваться и…

– Мы не друзья, Ваня, – она повернула его лицом к себе, – я люблю тебя. Давно и безнадёжно. Я умираю от любви к тебе, чертов правильный сухарь! До дрожи, до мурашек, до беспамятства. Почему ты такой хороший? Неужели хоть раз в жизни не можешь побыть беспринципной сволочью и переспать с женщиной, которую не любишь? Это ведь ради благого дела. Ты меня спасешь, если подаришь ребенка! Умоляю тебя! – она опустилась на колени.

– Встань! Не смей так, слышишь? – он подхватил ее на руки и положил на кровать. – Я приехал сюда, чтобы спасти другую женщину. Ты ведь знаешь. Я не врал тебе.

Он встал, чтобы отойти подальше, но Дарья вскочила, схватила его за руку и положила на себя. – Если ты сейчас уйдешь, я с собой что-то сделаю. Потому что всё равно не выживу в одиночестве, Ваня! Мне плевать, кого ты там спасаешь. Мне плевать, что ты любишь не меня, а твою эту Машу. Мне не привыкать к тому, что между нами всегда стоит женщина, которую ты любишь вместо меня. Сначала это была Диана. Теперь Марья. Наплевать мне! Я просто хочу ребенка от тебя. Если ты не захочешь его видеть, то никому не расскажу, что ты отец. Всё сделаю так, как скажешь, Ванечка!

Он замер, лёжа на ней. Отчаянные глаза. Умоляющий взгляд. Быть с ней – предать себя, принципы и Машу. Не быть… а ведь она не шутит. Она, действительно, готова сделать с собой страшное. Он слишком хорошо знал этот женский взгляд. Женщины плачут и кричат, когда хотят изменить свое решение, но сами не могут. Тогда они привлекают внимание мужчины, чтобы он всё сделал за них.  Чтобы взял ответственность за ошибки и боль. Но если женщина что-то решила, то во всём мире нет силы, способной изменить это решение. Тем более, если речь идет о Дарье. Казацкая кровь, невероятная, неженская решительность в сочетании с бешеной натурой. Ты ведь себе потом не простишь, Айболит. Хочешь не спасти еще одну? Тогда тебя впору переименовать в доктора Айнеспас.

Она ждала решения Айболита, глядя на него снизу вверх.

– Безбожно, говоришь? – горько усмехнулся он. – Согласен, хоть и неверующий. А знаешь, что еще безбожно? Врать мне много лет. Расскажи мне, что тогда случилось с Дианой. Только не смей лгать, что ничего не помнишь! Дай мне то, что нужно мне. И я дам тебе то, что нужно тебе.

– Хорошо, – она осторожно отодвинула его и села, завернувшись в одеяло. – В тот день мы с Дианой вышли из дома. А во дворе был пьяный Рафик на "Харлее". Диана спросила: откуда мотоцикл? Он ответил, что друг купил и дал покататься. И что из-за такой сестры, как она, у него никогда "Харлея" не будет. И бросил ей в лицо приглашение на свадьбу того парня, за которого она должна была выйти замуж, если бы не…

– Не я? – спросил Айболит.

Они кивнула и тихо, ежеминутно запинаясь, продолжила: – Тот несостоявшийся жених Дианы был очень богатым. Его семья и родители Дианы давно договорились поженить детей. И когда ты нарушил их планы, Нисиму пришлось доставать огромную сумму денег, потому что у Нисима и отца этого парня был совместный бизнес. Ну и разозлённая семья жениха сразу вышла из бизнеса и оставила Нисима одного. Плюс еще подключили важных людей. Твоего тестя тогда не слабо так прессанули. Он влез в долги и проблемы. Всё это Рафик ей напомнил прямо во дворе. Диана разозлилась, села в машину. Рафик начал стучать в стекло, чтобы она открыла окно, так как он еще не договорил.  Она дала по газам. Рафик вскочил на "Харлей" и поехал за нами. Мешал все время.  Лез  прямо под колеса, выныривая то справа, то слева и кричал, чтобы она остановилась. Но Диана его послала, куда подальше. Потом начал петлять и кричать, что вот так Диана должна была уворачиваться от… господи, прости меня, Ваня! – она замолчала.

– От чего? – не понял Айболит.

– От твоего семени, чтобы не забеременеть и не выйти замуж за нищего, да еще и чужого. Диана злилась. Кричала ему, чтобы он отстал. А он прицепился, как банный лист. Потому что был бешеный и страшно пьяный. Я пыталась его вразумить. Кричала, что Диана беременная, что ей может стать плохо за рулем. Я умоляла ее пустить меня за руль. Но она закусила губу и уже ничего не слышала от злости. Сам знаешь: она вроде так тихая была, но за своих могла порвать кого угодно. За тебя особенно.

А потом мы въехали на тот злополучный участок шоссе. И этот идиот вырвался вперед, хотел развернуться, чтобы поехать нам навстречу, но перевернулся. Он в одну сторону полетел, "Харлей" в другую. И наша машина мчалась прямо на него. А трасса узкая и никак не объехать. Диана резко свернула влево, не удержала машину и на полном ходу врезалась в бетонное заграждение. Дальше ничего не помню. Открыла глаза уже в реанимации.

– Поэтому они и придумали историю с неисправными тормозами? – тихо спросил Айболит.

– Ну да, Ваня. А как иначе было выкрутиться? 

– Почему ты столько лет молчала, Даша? – Айболит схватил ее за плечи и затряс. – Почему ты молчала?

– Ко мне пришел Нисим и сказал, что его дочку уже не вернуть. А сына посадят. Ёлку отберут и он ее больше никогда не увидит. И еще он очень боялся, что ты убьешь Рафика и сядешь. И тогда Ёлка останется сиротой. Мне на Нисима плевать, но я тоже испугалась, что ты его убьешь и пойдешь на зону. Мне не нужно было Диану за руль пускать. Я всегда лучше водила. Я бы справилась, – заплакала Дарья, обхватив его за плечи. – Я виновата. Я!

Айболит закрыл руками лицо и замер. Немного притихшая боль вдруг взорвала сердце с новой, удвоенной силой. Айболит замычал, раскачиваясь из стороны в сторону.

– Тише, тише, не нужно, пожалуйста! – Дарья обхватила его, скинула одеяло и прижалась всем телом.

Айболит воспаленными глазами смотрел в одну точку. Там невидимый киномеханик крутил одну и ту же короткометражку: удар, скрежет металла о бетон, визг скорой помощи, синий свет мигалок, разрывающий темноту и жизнь в клочья, морг, каталка с телом жены, накрытым простыней, могила Дианы. Семь кадров. По кругу. Без остановки. С самого начала и до конца.

И чем быстрее мелькали кадры, тем холоднее ему становилось. Лютый мороз сковывал тело. Могильный холод заползал в легкие, не давая дышать. Айболита бил озноб.

– Тише, Ванечка, тише! Я сейчас. Я здесь, – Дарья прижалась к нему и накрыла их обоих одеялом. – Вот так… хорошо… тихо, тепло, безопасно, – ее горячие губы прижались к его рту.

Женское тепло. Здесь, рядом. Против могильного холода и невыносимых мук памяти. Понятное, близкое тепло, готовое утешить и подарить забвение хотя бы ненадолго. Он положил руку на ее обнажённое бедро и прижал Дарью к себе.

– Ванечка, – прошептала она, не веря своему счастью.

Он опрокинул Дарью на спину, уткнулся лицом в ее плечо и ворвался в безопасное убежище, в котором нет смерти. Только жизнь.

Рано утром  Айболит проснулся и повернулся к Дарье. Но постель была пуста. Он оделся и спустился вниз. Дарья варила кофе на кухне.

– Ты вовремя, – она поставила перед ним чашку с бурлящим кофе.

Восхитительный аромат крепкой "арабики" с шоколадным трюфелем  поплыл по всему дому.

– Ешь, – она достала из духовки стопку блинов, положила на тарелку, подвинула к  Айболиту мед, варенье и вазочку с запотевшей от холода красной икрой.

Села рядом и взяла с тарелки два ажурных блина, щедро полив их медом.

– Приятного аппетита! – улыбнулся Айболит.

– Аппетит хороший, – кивнула она, надкусывая блин. – Потому что он уже здесь, – она погладила себя по животу.

– Ты не можешь этого знать, – осторожно заметил Айболит.

– Это вы, мужики, ничего не знаете, – хмыкнула она. – А я баба. Я нюхом чую. Он уже во мне.

– Дарья, – мягко начал и он положил вилку на стол, – то, что произошло сегодня ночью было не просто ошибкой. С моей стороны это было подлостью по отношению к тебе и той, другой…

– Хватит, Ваня, – перебила она его и взяла за руку. – То, что ты сделал, было величайшим подарком. Если, конечно, я забеременела. И тебе не за что себя винить. Наоборот, ты должен знать, что я всегда буду тебе благодарна. И никогда ничем не попрекну. И даже не напомню ни о чем. Мешать твоим планам тоже не буду. Только помогать. Всегда, когда тебе понадобится помощь.  И давай закроем эту тему навсегда. Тем более сейчас, когда никто ни в чем не уверен, – она положила руку себе на живот.

– Мне пора, – Айболит встал. – На самолёт опоздаю. Жаль, не успел попрощаться с мамой и Ёлкой. Что-то они заспались.

– А  у нас здесь воздух такой, что все, кто из Москвы приезжает, первые несколько дней спят беспробудно. Пойдем, провожу тебя, Ваня, – она встала из-за стола.

Айболит сел в черный "Гелендваген". За рулем сидел молчаливый парень с непроницаемым лицом. Айболит обернулся. Дарья стояла у дома, зябко кутаясь в большую шаль. Она печально улыбнулась и перекрестила отъезжающую машину. Айболит почувствовал острый укол совести. Неправильно это. Не нужно было уступать ей. Получается, что поматросил да и бросил. Но с другой стороны, иногда дать женщине ребёнка – это милость и подарок. Она просила. А он нуждался в давно позабытом женском тепле. Ему необходимо было отделить от себя прошлое. И что может быть лучше, чем вместо смерти подарить кому-то новую жизнь?  Или ты, Айболит, законченный подлец и сам себя уговариваешь из чувства самосохранения.

Он прилетел в Москву. Времени до следующего самолёта было в обрез. И лучше бы пересидеть в аэропорту. Тем более, что так меньше шансов нарваться на знакомых. Но ему не сиделось. Он должен был попрощаться, повиниться, поговорить. Айболит вызвал такси. По дороге попросил водилу остановиться возле цветочного, вышел и купил одну розу на длинном стебле.

На кладбище было тихо и пустынно. Айболит положил цветок на могилу Дианы, опустился на колени,  положил руки на белые буквы, высеченные на черном камне:

Тебя настолько нет, что ты везде:

В чужих словах, в течении под кожей.

Ты мне не снишься, в этом нет нужды,

Ты наяву мерещишься в прохожих.

– Всё не так, моя хорошая. Всё без тебя наперекосяк. Наделал я ошибок. Запутался, заблудился в себе, в тебе, в жизни. Уже не понимаю, что правильно, а что нет. Плохо мне без тебя, родная. Очень погано. С тобой  я точно знал, что нужно делать и как. Вот берег левый,  вот берег правый, а между ними мы с тобой. И всё было понятно и честно.  А теперь меня бросает из стороны в сторону.  И я не вижу берегов. Хочу всё сделать так, как нужно. Хочу всем помочь, а выходит наоборот.  Ты прости меня, милая, за то, что не уберег. За то, что не был рядом, – прошептал он. – Никогда тебя не забуду,  родная моя. И Маша… это продолжение тебя. Ее спасу, если тебя не смог, – он обнял могильный камень и заплакал.

Маша

Почему Айболит уехал? Так внезапно оставил меня одну. Понимаю, что у него неотложные дела. Что его жизнь не крутится вокруг меня. Не я – центр его вселенной. Но так страшно оставаться одной, когда привыкла, что он рядом. Не представляю, как буду жить без Айболита, когда выйду замуж за Амира.

– Маша, ты что сидишь одна? – Раиса, как обычно, без стука, зашла в мою комнату. – А ну-ка живо приведи себя в порядок и спускайся завтракать. Кстати, могла бы и помочь на кухне, – она недовольно поджала губы. – Опять за старое взялась? Встаешь поздно, сидишь в комнате. Ты это бросай! Вот-вот станешь замужней.

– Мне не хочется  завтракать, тетя. Можно я здесь посижу?

– Нет, нельзя, – отрезала она. – Ты должна быть частью семьи и подчиняться общему распорядку дня. Живо! – она подошла к шкафу, достала оттуда черную юбку в горох, белую блузку и красный пояс. – Надень. Тебе этот наряд очень идет. Волосы причеши, реснички накрась, помадой пару раз мазни светлой. Там Анжела уже с утра при полном параде.  Губени намазала, аж светофор потух от зависти. А ты распустёха! Бледная, как моль.

Я пошла в ванную и встала под душ в надежде на то, что можно понежиться под тёплыми струями в одиночестве. Но тетка решительно зашла в ванную комнату.

– Если надумала прохлаждаться тут полчаса, то и думать забудь. Ополоснулась и хватит, – она  сняла с крючка  полотенце и бросила мне. – Быстро! Чтобы через пять минут была готова. Я жду в комнате. Без тебя не спущусь.

Я поспешно причесалась, оделась и мы с Раисой спустились в сад. Анжела бросила на меня быстрый взгляд, на миг задержавшись на красном поясе, который подчёркивал мою тонкую талию. Скривилась, положила обратно булочку, намазанную маслом и вареньем, и прикрыла пухлый живот скатертью.

– Доброе утро! – Амир взял кусок хлеба, намазал его  мягким сыром с кусочками зеленых оливок и протянул мне. – Ешь. А то слишком худая.

– Вот и я говорю, – Раиса поставила передо мной чашку чая. – Надо бы жирка нагулять малость. А то вон Анжела пышечка-красавица какая! А ты, Маша, догоняй.

Анжелу перекосило от злости. Она резко встала, отодвинув стул. Но в этот момент зазвонил ее телефон.

– Алло! – прошипела она.

Но через пару минут разговора ее лицо расплылось  в улыбке.

– Моя двоюродная сестра родила, – радостно сообщила она. – Ее мать позвонила только что. Они все в больнице в Хайфе. Приглашают приехать.

– Ай, какая радость! – воскликнула Раиса. – Так прямо сейчас и поедем. Тебе сейчас удобно, Амир?

– Нет, мне нужно посидеть с документами, – покачал головой он. – Так что давайте сами. У нее сын или дочь?

– Сын, – сообщила Анжела.

– Ну значит все равно придется ехать на обрезание. Там и поздравлю. А сегодня давайте сами. Без меня. Полтора часа туда, полтора обратно, плюс в больнице еще час точно. Нет, не успею.

– Маша, одевайся, – скомандовала Раиса.

– Ээээ… это не самая хорошая идея взять туда Машу, – Анжела села за стол и принялась задумчиво теребить скатерть. – Мать моей двоюродной сестрёнки – родная сестра моей мамы. И она не очень любит Машу, так как хорошо помнит ее мать. Она и с моим папой едва здоровается после того, как он признался, что мать Маши…

– Достаточно! – оборвал ее Амир. – Мы поняли. Значит Маша останется дома со мной. А вы поезжайте. Сейчас сообщу водителю, чтобы машину подготовил.

Мы с Амиром остались наедине за столом. Он отпил чай, пристально глядя на меня поверх чашки. По спине пробежал холодок. Я вскочила и принялась убирать со стола,  стараясь не встречаться с ним взглядом. Я как раз перемыла всю посуду, когда Раиса и Анжела, оживлено болтая, быстро пошли к воротам. Послышался звук отъезжающей машины.

Всё! Мы наедине. Я быстро поднялась в свою комнату и заперла дверь на ключ. Что делать, если он придёт? Сказаться больной? Соврать, что голова болит и  акклиматизация еще не закончилась?  Да, это выход.

Ручка двери заходила ходуном.

– Марья, открой! – послышался из-за двери голос Амира.

Сердце ухнуло в пятки. Пытаясь восстановить дыхание, я   медленно произнесла:

– Мне очень болит голова. Хочу отдохнуть.

– Я просто посижу рядом. Нужно поговорить, – он снова начал дергать ручку двери.

Какое счастье, что я догадалась запереть дверь! Но радость моя была недолгой. Щелкнул ключ в замке, ручка повернулась и Амир распахнул дверь.