- 19 - · Твой верный рыцарь Ланселот

Когда я закончила, по смуглому лицу Далии струились слезы.

– Извините, что расстроила вас, – я налила себе и ей по стакану изумительного, густого и терпкого виноградного сока из кувшина, что стоял на столе. – Никогда такого не пробовала. Это из ваших виноградников?

– Да, – кивнула она. – Мы с Амосом выращиваем виноград и делаем вино. Виноград – он как дети: чем больше ему даешь своего сердца, пота и труда, тем больше к тебе возвращается. Знаешь, Марья, а мы ведь с тобой похожи. Только тебе повезло больше, чем мне.

– Разве вы не хотели выходить замуж за Амоса? Мне казалось, что он такой хороший человек.

– Очень, – согласилась она. – Только вот мы с ним вместе всего лишь три года. А до этого я прожила очень трудную жизнь. Вернее, ее прожили за меня.

– Это как? – не поняла я.

– А вот так, – горько усмехнулась она. – Я ведь родилась не в Израиле, а в Йемене. В очень религиозной семье. А других у нас и не было. Мы жили на юге, в горах, в деревне, где дома были высечены прямо в скалах. А вокруг лес. До пятнадцати лет ни разу не видела прямую дорогу. Веришь?

– С ума сойти! – поразилась я.

– Наш дом был разделен на две половины. В одной половине мы, в другой жила арабская семья. Между половинами дома мужчины прорезали дыру, чтобы было удобно передавать разные вещи и еду. Мы жили одной семьей. Ели вместе, праздновали все праздники: и еврейские, и мусульманские. В той семье самым старшим был мой ровесник, мальчик по имени Салем. Мы с ним были не разлей вода. С утра до вечера вместе. А когда нам исполнилось по четырнадцать лет, он вдруг признался мне в любви и сказал, что собирается сделать предложение моему отцу. У нас ведь предложение делают не девушке, а ее родителям.

– А вы? Вы его любили?

– Лет с десяти, – она глотнула сока. – Даже по ночам снился. Дышать без него не могла. Но признаться стеснялась. Воспитание такое: нельзя у нас женщинам о любви говорить до свадьбы. Только после, да и то исключительно наедине с мужем. Сказано – сделано. Тянуть он не стал. Мой отец его внимательно выслушал и промолчал. А потом вечером пришел ко мне и сказал, что все понимает: и Салем чудесный парень, и семья замечательная. Вот только они мусульмане. А евреи женятся только на своих. А через две недели к нам пришли люди из "Моссада" и сказали, что всех вывозят в страну, которую создали евреи. Эта операция называлась "Крылья ястреба". Мы ведь самолетов никогда не видели. И думали, что нас везут сюда большие железные птицы. Вроде королевского ястреба.

Я едва сдержалась, чтобы не рассмеяться.

– Да ладно, смейся, – разрешила Далия. – Вижу, что тебе хочется. Это ты еще не видела, как наши старики впервые увидели телевизор. Они его обошли с другой стороны и заглянули между ним и стенкой. Искали людей, которые за ним прячутся, не нашли и торжественно объявили, что это мин ха шеддим. То есть, бесовская вещь. И что держать ее в доме не кошерно, – она рассмеялась, но ее лицо тут же омрачила тень, и она печально продолжила: – И вот приехала за нами повозка. Бедная лошадка еле-еле вскарабкалась в гору. А отец Салема его специально послал за хворостом, чтобы он не видел, как я уезжаю. А Салем все равно узнал. Меня посадили на торце повозки. Сижу я, ноги свисают вниз, подпрыгиваю на кочках. И вдруг вижу: из леса выскакивает мой Салем. Бросает вязанку хвороста и бежит за повозкой. Изо всех бежит. Падает, поднимается, по запыленному лицу текут слезы. И на щеках такие мокрые дорожки, смешанные с песком. Вот здесь, – она провела рукой по своим щекам.

– Боже, какой кошмар! – я заплакала, взяла ее смуглую руку с натруженными ладонями и крючковатыми пальцами, и принялась ее гладить.

– Это еще не кошмар, девочка, – горько усмехнулась она. – Кошмар начался через месяц. Мы приехали в Израиль. Нас поселили в караванном поселке, в домах из тонкой фанеры. А через месяц мне исполнилось пятнадцать лет и мой отец выдал меня замуж. Жениху было семнадцать. Меня даже никто не спросил: нравится ли он мне? Просто мой папа ходил с ним в синагогу, которую выстроили тоже из фанеры. И ему понравился набожный, скромный и приличный мальчик из хорошей семьи. Я тогда выскочила из дома, села в автобус и поехала, куда глаза глядят. Доехала до севера страны. Три дня жила в апельсиновой роще. Ела плоды с дерева. Но меня нашла полиция и вернула домой. А через год уже родился старший сын. Родов я боялась страшно. Нам ведь никто не говорил, откуда дети берутся. Мама мне сказала, что ребенок должен выйти через колено. И я ходила по улице и боялась. А вдруг я на колено упаду и с ним что-то случится? Потом пошли еще дети. Четверо – чтоб они были мне здоровы! Муж умер, когда мне и сорока не было. Надорвался на работе. Всё хотел, чтобы у нас все было. А больше всего хотел, чтобы я хоть раз в жизни сказала, что люблю его. А я так и не смогла. Вот, бывало, обнимает он меня ночью, а у меня перед глазами мой Салем. Как в пыль падает, поднимается и снова бежит за повозкой, – она стащила с головы косынку и закрыла лицо

Ее плечи затряслись от рыданий. Я встала, придвинула к ней стул и обняла ее за плечи.

– Ну вот дети выросли, пошли внуки. Осталась я одна. Дом продала. Купила маленькую квартирку. Что мне одной нужно? И как-то сижу у себя дома и вдруг слышу стук в окно. А у меня квартира была на первом этаже. Соседка моя, подружка близкая, из ваших, кстати, из русских, кричит: "Далия, срочно открой мне!". Ну я окно распахиваю, а она говорит, что там мужчина сидит на скамейке во дворе. Вроде араб, пожилой, но говорит только по-английски. И меня спрашивает. Я выхожу и… вижу моего Cалема. Сколько лет прошло, а я его сразу узнала. Сидит на скамейке, плачет, руки ко мне тянет и говорит: "Вот и свиделись, интаумри". Интаумри – это по-арабски "жизнь моя". Его тоже женили. И так как часть Йемена была английской колонией, то ему дали британское гражданство. И он с семьёй потом уехал в Англию. Вырастил детей и внуков. Жил себе и жил. А потом выяснилось, что у него эта болезнь.

– Какая болезнь? – не поняла я.

– Та самая. От которой многие умирают. Только не произноси ее название! Не хочу, чтобы это слово звучало в моем доме, – испуганно прошептала она.

– Хорошо, не буду, – пообещала я, догадываясь, что речь идет об онкологии.

– И Салем меня нашел, чтобы хотя бы перед смертью увидеться. И вот сидим мы с ним, оба загнабуты – старые развалины по-нашему, по-йеменски – и плачем. И думаем только об одном: как же мы позволили другим прожить за нас эту жизнь? Разве бог хочет, чтобы мы так страдали? И если да, то почему его тогда называют внепонимающим и милосердным? Всю ночь я тогда не спала. Утром встала, сняла свою религиозную одежду: юбку в пол, кофту с длинным рукавом, что носила в жару, косынку, что полностью волосы закрывала, закрытую обувь и колготки.

– Как можно в этом всем выдержать в сорокоградусную жару? – поразилась я.

– Невозможно, – согласилась она. – Но раввины говорят, что еврейские женщины должны так одеваться из скромности. Мол, так бог велел. Чтобы не соблазнять мужчин даже маленьким кусочком обнаженного тела и не мешать им изучать священные книги, – саркастически хмыкнула она. – А мне тогда стало все равно, чего хочет бог. Я надела платье до колен с коротким рукавом, которое до этого носила только дома, когда никто не видел. Взяла сумку с вещами, села на автобус и как в пятнадцать лет отправилась, куда глаза глядят. Даже не смотрела на расписание автобусов. Просто садилась в него, ехала до конечной, выходила и пересаживалась на другой. Так я оказалась на юге. Стемнело, я сидела на автобусной остановке одна. Ночь, вокруг никого, пыльная дорога и звезды над головой. Там меня и нашел Амос. Привел к себе. Здесь я и осталась.

– А дети и внуки как это приняли? – осмелилась спросить я.

– Как и должны были, – она вытерла лицо косынкой и бросила ее на пустой стул рядом с собой.

Вытащила заколку из волос, и я ахнула. Роскошные, густые, черные волосы рассыпались по плечам и спине.

– Заявили, что я проститутка. Вдова, в возрасте, одета, как падшая женщина: плечи открыты, ноги голые. И еще и живу с мужчиной во грехе, без свадьбы в раввинате и благословения. И все до единого от меня отказались.

Я погладила ее по волосам. Она взяла мою руку и прижала к груди.

– Я тебе зачем все это рассказала, девочка… не дай им прожить твою жизнь за тебя. Никто этого не стоит! Ни семья, ни бог. Ничего не бойся! Живи наотмашь, как будто сегодняшний день – последний. И люби своего мужчину. Люби сегодня, потому что завтра может не наступить. Вы ведь даже ни разу не были вместе.

– Откуда вы… – я задохнулась от удивления, не закончив фразу.

– Да это сразу видно, – засмеялась она. – Ну что я не отличу пару, которая уже таки да или еще, о боже, нет? Иди к нему! Тем более, что я вам постелила новое белье из египетского хлопка. Амос купил. Всё надеется, что мы пышную свадьбу сыграем. Без раввината, но с фатой и кучей друзей. И у нас будет настоящий медовый месяц. Вот дурак! – лукаво прищурилась она.

– Почему дурак, Далия? Он вас просто любит! Это же здорово!

– Да ой! – отмахнулась она. – В нашем возрасте, если при поцелуе ничего не болит и не колет, так это уже считается и медовым месяцем, и первой брачной ночью, и большим счастьем. И без египетского хлопка.

Ворота распахнулись.  Оживленно  обсуждая что-то, Амос и Айболит

прошли по аллее и поднялись на террасу.

– Кофе? Чаю? Поесть? – Далия легко, как молодая, вскочила с места.

Словно и не плакала  навзрыд десять минут назад.

– Уважаемая Далия, пожалейте! – Айболит приложил руки к груди. – Внутри меня что-то булькает и тяжело ворочается. Я просто физически столько есть и пить не могу.

– Эх, мельчают мужчины, – вздохнула Далия. – А ты во всех смыслах такой нежный? – хулигански прищурилась она.

– Далия! – одернул ее Амос.

– А что такое? Я просто спросила,  – она принялась собирать стаканы со стола.

– Пойду спать с вашего позволения. Очень устал. Большое спасибо за все! – Айболит зашел в дом.

– А ты чего? Спать иди, – шикнула на меня Далия.

– Далия, а может, ты не будешь руководить хотя бы этим процессом? – осведомился Амос.

– Ой, молчи! – прикрикнула она. – Сейчас такая молодёжь пошла, что руководить нужно всем. Включая "зиги-зиги".

Амос, который в этот момент налил себе сока, поперхнулся и закашлялся.

– Только не проси меня, Марья, переводить, что это такое, – взмолился он.

– Это как раз то, о чем мы говорили, – шепотом просветила меня Далия. – Иди давай.

Я поднялась на второй этаж и зашла в просторную комнату. Айболит был в ванной. Мерно шумела вода. Я откинула одеяло на двухспальной деревянной кровати с мягкой бежевой кожаной спинкой. Египетский хлопок жемчужного оттенка в больших серебристых каплях приятно холодил пальцы. Я честно разделила четыре подушки, разложив их по две на каждую половину кровати. С одной стороны на тумбочке лежала белая длинная ночная рубашка на тонких бретельках. Вот Далия, конечно, своя в доску. Даже об этом подумала.

Сумерки затемнили комнату. Айболит вышел из ванной в длинных светлых шортах и белой майке. Все это на нем болталось. В эти вещи вполне можно было завернуть еще одного Ваню.

– Вот Амос поделился пижамой, – улыбнулся он, заметив мой взгляд.

Он взял с комода пушистый плед и бросил его пол.

– Зачем, Ваня?

– Ну… чтобы спать, – растерялся он.

– Не нужно, – я взяла рубашку и пошла в ванную. – Кровать большая. Места хватит. Ты и так у бедуинов спал на полу. Спину пожалей.

– Спасибо, – он лег на краешек кровати и укрылся одеялом, тщательно распределив его так, чтобы большая часть досталась мне.

Я взяла свою сумку и отнесла в ванную. Приняла теплый душ, достала из сумки дезодорант и зубную щетку. Далия предусмотрительно оставила  на полочке под зеркалом две новые щетки. Но мне было неудобно их брать. А вот мягким и большим полотенцем я с удовольствием воспользовалась.

На полочке под зеркалом на видном месте стояли духи. Я открыла флакончик с синей наклейкой, на которой была нарисована кошечка, сидящая на желтом лунном серпе. "Митнайт", парфюмерный дом "Хлавин" вились золотые буквы по синему фону. Запах был просто невероятным! Пряным, чуть сладким и при этом загадочным. Я побрызгалась и удивительный аромат поплыл по ванной. А ведь действительно ночной запах. Недаром он называется "Полночь".

Я вернулась в комнату. Стемнело, но фонарь на веранде золотистым контуром очерчивал все предметы в комнате. Не зажигая света, я легла. Айболит прерывисто вздохнул на своем крае кровати.

Я оправила рубашку. Руки дрожали от волнения. Не знаю, как это делается. И как вообще он всё это воспримет? Если бы он сам, первый, было бы легче. Но  Ваня даже дышать старался тихо. Я подвинулась к нему и погладила его русый, вихрастый затылок.

Он вздрогнул и резко повернулся. Лицо в лицо. Глаза в глаза. Он смотрел на меня и не двигался. Вообще. Как кукла. Я осторожно прикоснулась губами к его губам.

– Что ты делаешь, Маша? – он вздрогнул, но не сдвинулся с места.

Я растерялась.

– Я недостоин тебя, – хрипло прошептал он. – Я… изменил тебе с другой женщиной, когда уезжал якобы на Кипр. На самом деле был в России. И переспал с…

– Молчи, – моя ладонь зажал его рот. – Не хочу слышать. Не желаю знать. Я тоже тебе изменила. Почти переспала с Амиром.

– У тебя не было выбора, Маша.

– Выбор есть всегда. Могла отказаться, сбежать из дома, сделать что-нибудь. А я мешок, который передают друг другу. Я – трусиха и квашня. Мы оба не идеальные, Ваня. И не нужно даже стремиться к идеалу. Потому что жизнь такая сложная, что после того, как меня продал папа, которого я любила больше всего на свете, уже не понимаю: кто прав, а кто виноват. Знаешь, это прозвучит глупо, но я даже рада, что ты был с другой женщиной. Очень сложно любить идеального человека. А ты был идеальным. Слишком правильным, слишком хорошим и слишком смелым. Бросился мне помогать, не думая о дочке, маме. Готов всю свою жизнь зачеркнуть. А я… всего боялась. И ждала, когда за меня всё сделают другие. И сейчас за меня всё делают другие. Посмотри, сколько людей меня спасает. Как я могу всем им отплатить добром?

– Никто и не требует, – возразил он.

– Я требую, Ваня! Сама от себя требую! Мне кажется, что я всю жизнь спала и только что проснулась. И после того, что ты мне сказал, мы квиты. Оба не смогли противиться обстоятельствам. Давай просто перевернем страницу. И начнем все заново.

Он вдруг резко вскочил и схватил меня. Я даже вскрикнула.

– Прости ради бога! Не хотел тебя напугать! Я – идиот!

– Ничего. Все порядке, – прошептала я.

Он медленно и нежно поцеловал меня в шею.

– Если что-то не так, неприятно и больно, ты сразу мне скажи, и я остановлюсь, слышишь, милая?

– Да, – я закрыла  глаза и  растворилась  в нем.

Он спустил бретельки рубашки и поцеловал мои плечи. Взял меня за руку и губами прошелся по пальцам. Осторожно поднял ночную рубашку. Я погладила его накачанную грудь и поцеловала в плечо. Шёлковая ночнушка скользнула на пол. Туда же полетели его шорты и майка.

Он стоял на коленях, любуясь мной. А я смотрела на него. На его сухопарое и сильное тело.

– Можно? – прошептал он, гладя мои колени.

– Да, Ванечка.

Я оказалась под ним. Обняла его мощную, крепкую спину. И вдруг меня охватил страх. Дыхание прервалось. Я почувствовала запах Амира. Вспомнила, как он вот так же заслонял собой всё.

– Это Ваня, мой Ваня. Это не Амир! – металась в голове суматошная мысль.

Но ничего не помогало. Страх перекрыл дыхание. Воздух закончился в легких. Одна. Наедине с мужчиной, сильным и беспощадным, который может сделать со мной все, что захочет. И ничего ему за это не будет. Нет!

– Нет! Не нужно! Умоляю! – прохрипела я.

Айболит ту же вскочил. Я села, согнувшись пополам. Мне нечем было дышать. От  панической атаки свело руки и ноги.

– Спокойно! Я здесь, милая. Дыши, дыши! – он взял мою кисть и схватил с тумбочки часы,  отсчитывая пульс.

Встал, побежал в ванную и вернулся со стаканом воды.

– Пей, милая!

– Не могу. Не могу, – я раскачивалась на кровати,  обхватив колени.

Если буду вот так сидеть, скорчившись, до меня никто никогда не доберется.  Так хорошо, так спокойно. Так все закрыто. И никто не смотрит мне внутрь.

– Ну чуть-чуть, прошу тебя! Ну же, милая! Посмотри на меня. Это я, Ваня. Я ничего плохого тебе не сделаю. Все будет так, как хочешь ты.

Айболит

– Ты не понимаешь! Никто не  понимает! – она зарыдала как ребёнок, кулаком размазывая по лицу слезы.

Да, мужчины не понимают. Но он понимает. Слишком часто видел это у своих пациенток. Страх перед проникновением. Любым. Об этом не принято говорить.

– Будь смелой,  будь сексуальной! – кричат со всех сторон.

Фильмы, книги, соцсети – все помешаны на знойных красотках, которые управляют мужчинами одним движением наманикюренного пальчика. Потому что умеют принимать этого самого мужчину. Какая женщина захочет признаться, что для нее секс – это пытка? Что даже слишком страстные поцелуи пугают ее, потому что это тоже вторжение в женскую суть, в ее личное пространство. Что она боится того самого момента, когда кто-то чужой, пусть даже официально признанный и закольцованный в ЗАГСе, покусится на то, что от природы принадлежит только ей! Ведь недаром природа создала мужчину и женщину так, что у мужиков это все снаружи, а у женщин внутри. Бог намекал, что у женщин, у которых веками отнимали всё, есть тайное место, принадлежащее только им самим. Есть разные обходные пути, чтобы не испугать женщину вторжением. Но мужчины слишком ленивы, чтобы этим интересоваться. Им достаточно того, что есть, чтобы гордиться самим фактом обладания женщиной.

"Как все, так и ты". "Мать-природа поможет". "Как легла, так и дала" – вот что с детства вбивают в голову всем женщинам.   И они старательно рисуют пухлые губы. Отращивают волосы, как у русалок. Надевают обтягивающую одежду. Всё для сексуального фронта! Всё для победы! Если ты не секси, тебя нет в этой реальности. И искренне считают, что это и есть женское предназначение. Им и невдомек, что всю эту оголтелую сексуальность придумали мужчины. И тщательно ею манипулируют. Потому что  денежный оборот индустрии красоты лишь ненамного отстает от  оборота продажи оружия. И потому что мужчинам удобно, чтобы женщины были всегда и на всё готовы без всяких прелюдий и долгих ухаживаний. Поэтому все те женщины, которые так и не сумели запрыгнуть в этот поезд сексуальности, всегда чувствуют страх и вину.

Таких женщин Айболит опознавал сразу. По тому, как они, лежа в кресле, пытались до последнего момента сдвинуть колени. По тому, как они закусывали губу, когда он медленно вводил расширитель. Сидя у них в ногах, он осторожно бросал взгляд на их лица. Он никогда не смотрели на него. Всегда в потолок. Но он видел этот дикий страх в их расширенных от ужаса глазах. Сейчас такой же страх заполнил глаза Маши.

– Я здесь. С тобой, милая, – он схватил одеяло,  полностью завернул ее, прижал к себе и начал качать, как ребенка. – Вот так, все будет, как ты хочешь.

– Он… меня…

– Я знаю, милая. Я знаю. Не нужно! Не думай об этом!

– Я… почти чувствовала его внутри. Почти! Я ничего не видела. Амир… такой тяжелый… навалился… а я внизу… дышать не могу… только он и его запах. Такой мужской запах! Почему женщины всегда внизу? – зарыдала она.

– Тшшш! Не думай, не думай! – он еще крепче прижал ее к себе и поцеловал в макушку. – Все прошло. Это я. Он никогда не вернется. Ты больше его не увидишь. Обещаю!

Айболит заскрипел зубами. Кажется, планы нужно менять. Думал, что сможет уехать и  просто увезти ее от Амира. Но сейчас ему хотелось зубами вцепиться в горло этого подонка. Он сам закрыл глаза, представляя себе эту страшную сцену. Как здоровенный мужик подмял под себя эту хрупкую девочку. Как рычал, когда лапал ее, думая, что вот она, беззащитная и беспомощная. Как от этой мысли фонтаном взрывались гормоны этого козла.  Айболит так скрипел зубами, что едва не прикусил себе язык.

Маша постепенно затихла. Рыдания смолкли. Он сел повыше,  облокотился о мягкую спинку кровати, положил  Машу на колени, подоткнул одеяло со всех сторон.  Она всхлипнула и заснула у него на руках.  Айболит сидел всю ночь, глядя в темноту воспаленными газами. Руки и ноги затекли, но он боялся пошевелиться. Спи, моя милая, спи! Я буду беречь твой сон. Чтобы ни во сне, ни наяву к тебе не подкрались чудовища. Их так много, этих злобных монстров!  Но  я – твой рыцарь. Твой верный Ланселот! Отгоню всех монстров, убью дракона и спасу свою принцессу, заточенную в высокой башне из слез и страданий.  Потому что всем женщинам нужно, чтобы их спасали.