Глава 24

— Пять тысяч двести сорок три рубля! — торжествующе заявила госпожа Воронцовская, потрясая старомодными деревянными счетами.

Те прошуршали что-то бодрое, соответствующее моменту, и затихли, брякнувшись обратно на стол.

Мы с Розалией переглянулись и обессиленно сползли в креслах.

Время близилось к рассвету, но покинуть дом Воронцовских, пока мы не узнали точный объем пожертвований, мне не позволили. Я была готова поверить хозяйке вечера на слово, но она решительно приказала ждать.

Спорить с ней себе дороже, это я уже уяснила и тихо дремала под шуршание векселей и расписок, щелчки переставляемых костяшек и бормотание старшей госпожи Воронцовской. То одобрительное, то осуждающее. Видимо, кто-то все же пожадничал.

— Только деньгами? — я с трудом подавила зевок.

— Товары отдельно, сама считай. Я тебе не купчиха, в себестоимости разбираюсь весьма приблизительно, — фыркнула госпожа Воронцовская, придвигая ко мне отдельную внушительную стопку.

Сон с меня как рукой сняло.

— И много там? — Розалия с любопытством заглянула мне через плечо, а я перебирала расписки и бланки с нарастающим восторгом.

Было от чего обрадоваться: только материальной помощи трущобам хватит, чтобы, не слишком ужимаясь, протянуть еще два-три самых тяжелых и холодных месяца. Февраль вечно лютует, а в марте иногда заморозки случаются не хуже декабрьских. Пока сойдет снег, пока первая зелень проклюнется, которую в суп отправить можно… А тут и мука, и крупа, и сахар с солью, не говоря уже о телегах с дровами и углем. Градоправитель под давлением супруги расщедрился и отписал сразу по три.

Господин Савеловский, уездный врач, пообещал два дня в неделю принимать нуждающихся в его помощи бесплатно. Лекарств не предлагал, за него постарался владелец аптеки. Ничего дорогого и редкого. Хинин, сода, йод, рыбий жир в бутылочках. Но и это бесценно, особенно для страдающих от недостатка витаминов детей.

Порадовала моя неизменная модистка госпожа Мартыновская. Она изъявила желание принять шесть девочек или молодых девушек на мелкие работы, не требующие особых навыков. Погладить ткань, перебрать рулоны, подшить край постельного белья.

А еще удивила вдова Пташинская.

На балу я ее не заметила, да если бы мы и нос к носу столкнулись, вряд ли бы узнала за давностью лет. Но, как оказалось, она владела доходным домом, сдавала квартиры. И предлагала работу уборщиков крепким мужчинам среднего возраста.

У меня имелись смутные сомнения насчет цели ее предложения, учитывая роман со Сташевским. Почтенная матрона питала некую слабость к молодым и физически развитым телам. Но поскольку лично мне она ничего дурного не сделала, пусть себе развлекается. Все пользу принесет.

Другой вопрос, крепкие мужчины среднего возраста обычно трудились на тяжелых работах. На фабрике или лесоповале, к примеру. Кстати, один из литейных заводов тоже подал заявку на рабочие руки. Но меня это как раз не сильно порадовало: условия там отвратительные, текучка кадров и травматичность жутчайшая. Только новых иждивенцев-инвалидов трущобам не хватало.

— Пожалуй, не все предложения мы передадим дальше,— задумчиво протянула я, откладывая заявку завода в сторонку.

Похоже, владелец решил воспользоваться удобным предлогом, проявить себя добропорядочным, а заодно поднабрать свежего «мяса». Обойдется.

— Это само собой, — согласно кивнула госпожа Воронцовская, догадавшись, о какой бумаге речь. — Но остальные не подвели, надо признать. Даже не ожидала подобного успеха.

— Я тоже не надеялась. Но вышло куда лучше, чем мы рассчитывали, — согласилась я, складывая листы обратно на стол.

Пять тысяч только звучит гордо. Если эти средства раздать людям, выйдет от силы по рублю на человека. Возможно, с копейками.

Капля в море, на самом деле.

А вот предложения работы — это уже постоянный хлеб, а не временная подачка.

Расследование продвигалось полным ходом, заседание суда приближалось неумолимо.

Точно так же, как стройка — все лишнее убрали, будущие подъездные пути расчистили, и от железной дороги периодически подвозили материалы, которые хранили в бывшем домике господина Малиновского, ныне переоборудованном под склад. Те, что занимали много места — вроде древесины и кирпича, накрывали парусинойи тщательно обматывали веревками, чтобы ветром не унесло.

Котлован копать еще было рано, но и без этого на участке с утра до вечера кипела жизнь.

Должна была кипеть.

Однако когда я добралась до него через пару дней после бала, обнаружила лишь горстку работников и несчастного, потерянного Мацея.

— Я как раз вам записку посылать собирался, — пробубнил он, зачем-то стаскивая потертую меховую шапку, принадлежавшую, скорее всего, еще его деду. — Отказываются мужики приходить.

— Денег не хотят? — фыркнул увязавшийся за мной Радецкий.

Он теперь постоянно таскался следом, и господину Сташевскому тоже приходилось присоединяться к нашим поездкам. Догадываюсь, отчего столичный архитектор проявлял такое бурное рвение. Рассчитывал снова пересечься с выдающимися достоинствами Людвики.

— Не то чтоб не хотели, барышня, — комкая шапку в руках, ответил почему-то мне Мацей. — Но многие наши знают, что это вы ту заметочку написали. И негодуют, не сказать еще хужее.

Ну вот, прилетело откуда не ждали.

Я-то думала, что с самыми неприятными последствиями моей необдуманности уже разобрались, но нет.

Многие обитатели трущоб вовсе не умели читать, но это не значит, что они не интересовались слухами. И не спрашивали у более грамотных соседей, что вокругпроисходит.

А уж моя статья не могла пройти мимо них. Все-таки затрагивала многих из их знакомых, а то и приятелей. Те же парни, Войцех и Томаш, не в пустоте жили. И дядька у них был, и дальние родственники. Помочь ничем не могли, сами бедствовали. Но заступиться за мальчишек, по дурости шагнувших на кривую дорожку, решились.

Еще бы восставали против верного врага, а не той, которая их вытащить из ямы пытается.

— Ясно, — коротко кивнула я. — Из-за чего больше?

— Говорят, вы там всех трущобских под одну гребенку причесали. Мол, будущие воры и разбойники.

— Ясно, — повторила снова, потирая щепотью переносицу.

Кто-то сильно постарался, извращая суть статьи. Либо из высших кругов донеслось, искаженное до неузнаваемости, либо специально переврали, чтобы мою репутацию среди бедняков опорочить.

— Ты хоть понимаешь, что я такого не писала? — устало поинтересовалась у Мацея. — Ты ж сам ту заметку видел.

Он мелко закивал.

— Я-то знаю, барышня. И кого сумел, убедил прийти. Но они ж не все мне верят на слово. Кто-то на теток ссылается, кто-то на племянника, что в богатом доме служит. Своим-то веры больше, чем мне.

— Ясно! — буркнула в третий раз.

Ходить по трущобам с рупором и объяснять всем и каждому, в чем суть и в чем они заблуждаются, смысла нет. Раз уж поверили во что-то — упрутся из принципа.

Единственный выход, очевидный в этой ситуации — проследить, чтобы провели открытый суд. И рассказать прямо на заседании правду.

Выступить случайным свидетелем, местами даже пострадавшей. Дать понять, что сочувствую невинным душам, втянутым в разбой от безнадежности, но при этом жестко осуждаю тех, кто посягнул на царскую власть и спокойствие родной страны.

Если начну излишне сопереживать, как бы меня заодно не задержали за содействие мятежникам. Тут надо по очень тонкой грани пройти, чтобы и народ ублажить, и власти не насторожить.

Разобраться с общественным мнением, а уже потом предъявлять управляющего. Если его, конечно, привезут целым и невредимым.

От господина Мелецкого по-прежнему не было ни слуху, ни духу. Даже весточки не присылал! И вроде бы тревожиться рано: если бы что случилось нехорошее, он точно дал бы знать. Но расслабиться в ожидании не получалось.

Расслабишься тут, когда постоянно какая-то ерунда происходит.

Вот что мне стоило потщательнее выбирать выражения?

К счастью, слушание планировалось открытым по умолчанию, мне даже ничего предпринимать не пришлось.

Желающих поглазеть на мятежников собралось больше, чем недавно на цирковое представление. Впору билеты продавать. Стражи порядка то и дело отгоняли зевак от двери, но смысла в этом было немного. Те возвращались в толпу, что выплевывала новых храбрецов, готовых лезть в окна и приоткрытые створки, лишь бы разглядеть какие-нибудь душераздирающие подробности.

Что там высматривать, не знаю. Никто обвиняемых не пытал, кормили исправно, Войцех с Томашем на казённых харчах даже поправились немного. Уж точно питались лучше, чем дома.

В назначенный час двери распахнулись, впуская желающих присутствовать на заседании.

Места, разумеется, хватило не всем.

Первые ряды предназначались для участников процесса, свидетелей и приглашенных по делу, дальше располагалась публика. Опоздавшие теснились вдоль стены, и почти сразу же стражам порядка пришлось выгонять лишних на улицу.

К счастью, различия по одежке не делали, выталкивали всех подряд, и достаточно много бедняков из трущоб сумели остаться в зале. Что мне и нужно было.

Повезло.

Шурша юбками, ко мне с двух сторон подсели подруги.

— Он уже там, — заговорщически сообщила Люда.

— Кто? — не сообразила я сразу.

Спать надо было лучше, но сон этой ночью ко мне приходить категорически отказался.

Раз за разом я прокручивала в голове запланированную речь, опасаясь снова сболтнуть что-то такое, что лишит насостатка работников и навсегда похоронит мою гениальную идею развития бедных кварталов.

— Кузен мой, конечно! — всплеснула руками подруга, напоминая о своей основной тревоге. — Сказали доставят к открытию, вроде обещали с преступниками не сажать, но кто ж их разберет.

— Не переживай, господин Пореченский за ним присмотрит, — слегка рассеянно заверила я.

Наш поверенный принимал непосредственное участие в процессе. Снисхождения при вынесении приговора это не гарантировало, но свой человек в системе — всегда полезно.

— Господин Мелецкий уже вернулся? — прошептала с другой стороны Триша.

— Нет, — я покачала головой, озабоченно теребя перчатку.

Отсутствие столичного поверенного тревожило не на шутку. Что, если он не успеет привезти главного свидетеля до конца слушания? Оно будет длиться не один день, обвиняемых много, но все же сроки ограничены. А его и так уже нет больше месяца!

Вдруг управляющего уже убрали?

На первое слушание вывели всех обвиняемых. Сначала дело рассмотрят глобально, а после уже приговоры будут раздавать каждому по отдельности. Нельзя с одной гребенкой подходить к зачинщику и постороннему невольному помощнику вроде кузена Людвики.

Если Войцех с Томашем чуть не лоснились, то Белоярский сильно сдал. Он похудел, под глазами залегли упрямые тени, и без того ношеная одежда местами прохудилась и порвалась. Ему никто не носил передач, в отличие от того же Казимира. Родственников у Белоярского, насколько мне известно, не было, а немногочисленные друзья, узнав о его обвинении, отвернулись.

Вина мятежника была очевидна. Не поверить в нее мог только слепой и глухой. А за то, что он сумел соблазнить обещаниями лучшей жизни столько молодых перспективных парней, его еще больше возненавидели.

Подручные, влезшие в бунт по глупости или из стремления к высшему благу, сидели понуро и молча. Их было около двадцати — далеко не весь список, известный мне. Скорее всего, Белоярский благодаря нашему своевременному вмешательству не успел развернуться во всю ширь.

Появление судьи оборвало последние шепотки в зале.

Все поднялись, и я следом.

Началось.