Глава 18

На пороге я глубоко втянула колкий морозный воздух и обернулась на темнеющее здание. Ничего крамольного сегодня не обнаружила и не услышала. Но в целом визит прошел неплохо.

Если бы еще не вездесущий хлыщ, вообще отлично было бы.

— И зачем вам меня сопровождать на интервью? — не удержалась я, едва мы покинули территорию школы. — Меня Дуняша проводит, да и сама не заблужусь.

— А что мне может быть действительно интересно, вам в голову не пришло? — парировал господин Сташевский. — Все-таки тема злободневная. В столице тоже есть трущобы, бродяги и беспризорники. Пожалуй, побольше здешнего. Если разберемся с ними в Унгуре, попробую продавить ту же инициативу в Московии, когда вернусь.

Уже «когда», не «если»! Ух, какой оптимизм.

Хотя почем мне знать, какие там договоренности в верхах? Смерть Сташевского оборвала все планы, но вполне логично, что царь не собирался держать дальнего, а все же родственника в опале долго. Ничего страшного хлыщ наговорить и наделать не успел, иначе загремел бы на каторгу, а не в комфортные выселки Унгура. Значит, собирались рано или поздно его помиловать и вернуть.

— Зачем придумали бал? Нет чтоб тихо, незаметно помочь несчастным. Обязательно нужно цирк устраивать, чтобы все вокруг знали о вашей милости? — продолжала ворчать я, спускаясь по обледенелым ступенькам при помощи Дуняши.

Господин Сташевский руку было протянул, но я ее проигнорировала.

— Чем больше людей узнают о вашей идее, тем значительнее будет поддержка, — пожал плечами ничуть не смущенный моим показательным пренебрежением хлыщ. — Вообще, неплохо бы с десяток мальцов на тот бал привести. Чтоб на жалость надавить как следует. Постарше, чтоб не расплакались, лет по семь-десять. Дамы будут в ажиотаже!

— Детей? На бал? — рявкнула я.

Дуняша аж подпрыгнула.

— Опять вам все не так, — пробормотал господин Сташевский недовольно.

И тут меня прорвало:

— Вы с ума сошли? Решили, что и правда в цирке, а это — ваши послушные собачки? Они люди, у них тоже есть чувства! Как бы вы себя ощущали, если бы вас позвали во дворец и тыкали пальцем — вот, мол, что бывает, когда выступают много не по делу! Приятно было бы?

— Часик потерпеть, зато потом как сыр в масле кататься. Немного унижения никого еще не убило. А вот голод — да, — холодно отрезал хлыщ.

Я явно зацепила его самолюбие, но сдаться он и не подумал.

В некоторой степени его позиция заслуживает уважения. Прогнуться, чтобы получить желаемое, еще уметь нужно. Мы с папенькой всегда были прямые, как обух. Что достойно, то достойно, что нет — того делать не следует.

Вот и погорели. А господин Сташевский вовсе угорел.

Так что еще неизвестно, чья позиция правильнее. Но, вероятно, если бы хлыщ не полез в расследование и не увяз в интригах, прожил бы куда дольше и счастливее меня. Хотя бы за это к его мнению стоит прислушаться.

— Детей мы звать не будем, — упрямо буркнула я себе под нос.

А вот на бал, пожалуй, соглашусь.

Вреда никакого, а вместо малышей можно пригласить учителей, попечителей сиротских домов и прочих лиц, причастных к делу беспризорников. Среди них немало бунтовщиков. Всех фамилий не помню, но с десяток наберется. Сами выходцы из неблагополучных семей, они искренне жаждали перемен к лучшему и готовы были добиваться этого любыми способами.

На чем их господин Белоярский и подловил.

Он-то старался отнюдь не за идею. Впоследствии при расследовании выяснилось, что скромный учитель получал немалые деньги прямо из секретариата князя Велигорского. Через десятые руки, конечно, но все же.

Была бы я настоящим следователем или хотя бы влиятельным лицом, постаралась бы выявить всю эту цепочку. Если собрать достаточно доказательств, то и князя можно привлечь к ответственности. Только вот кроме материальной помощи учителю на данный момент Велигорскому и предъявить-то нечего. Бунтов еще не было, требований заговорщики не выдвигали.

Но и ждать, пока рванет, — так себе вариант.

На чем бы их подловить? Кроме незаконного хранения оружия, ничего нового в голову не приходило. Но склады еще найти надо, и не факт, что их уже заполнили. До восстания еще годы, неизвестно, когда привезли те огнестрелы.

В глубокой задумчивости я побрела к набережной, где в уютном переулке располагалась букинистическая лавка. Господин Сташевский молча шагал рядом, недоуменно озираясь, и наконец поинтересовался:

— А мы куда? Разве не к типографии?

— Нет еще, у меня дела в лавке Зимородских.

— И что там? — как-то обреченно уточнил хлыщ.

— Книги, — лаконично отозвалась я.

— И все? — как-то разочарованно протянул Сташевский.

Он что, решил, что я теперь по всему городу примусь благотворительные общества организовывать? Или сирот лично спасать?

— Да, всего лишь книги. Ну, знаете, такие, из бумаги и в переплетах, — не удержалась я от шпильки. — У моего папеньки скоро день рождения, присматриваю ему подарок.

Легенда родилась спонтанно, но очень мне приглянулась. Повод зайти в лавку, а то и несколько раз, появился весьма убедительный. Отец и правда любил перечитывать старые издания, приговаривая, что язык в прежние времена был куда богаче, а писатели — достойнее нынешних. Вот и порадую, заодно присмотрюсь к господину Зимородскому.

Вход в лавку нашла не сразу. Крыльцо было чисто выметено, но вывеску залепило набело, не разобрать названия.

— Здесь это, барышня, я узнавала, — закивала Дуняша на мой невысказанный вопрос. — И книги, и журналы, и письмо напишут и марку наклеют.

О, как удобно. И в курсе всех дел и проблем соседей на несколько кварталов во все стороны. Отлично устроились.

Грамотой в Унгуре владел далеко не каждый. Особенно среди тех, кто победнее. Им оно и ни к чему — максимум имя свое в договор о найме вписать, и то необязательно. Галочку можно поставить при свидетелях — и хватит.

Однако извечную страсть к общению и обмену новостями перебить сложно. Тем более если речь идет о разлученных семьях. Разъехавшиеся по стране дети, оставшиеся в селе родители, повзрослевшие внуки старались держать своих в курсе происходящего. Мало ли кто родился, женился или помер. Вот на такой случай и существовали лавки вроде этой. Были еще писари, но те брали куда дороже. За красивый почерк и качественную бумагу, наверное. А господин Зимородский писал почти как курица лапой, зато разборчиво. Там на месте кто-нибудь вслух зачитает — тот же жрец из ближайшего храма или такой же писарь.

Получается, через Зимородского заговорщики знали о жителях ближайших домов практически все. Кто кому должен, сколько и почему, у кого где родня живет, кто приезжий, кто уже поколениями в Унгуре прописался.

И кого легче подловить на сказку о лучшей жизни.

Постучав валенками друг о друга, скрылась за тяжелой дверью. Дуняша, пыхтя, ее придержала и нырнула следом.

Надеялась, что господин Сташевский проявит тактичность и останется мерзнуть снаружи, но где хлыщ, а где такт! Чуть в спину не уткнулся, когда я резко притормозила, позволяя глазам привыкнуть к полумраку магазинчика.

Сначала мне показалось, что внутри никого нет. Но тихие голоса откуда-то из-за стеллажей развеяли мои сомнения.

Орать и звать хозяев не стала. Я же за книгами пришла, вот и посмотрю, что тут есть.

Сделав знак Дуняше, чтобы подождала у выхода, медленно двинулась вдоль бесконечных полок.

Лавка представляла собой настоящий лабиринт из шкафов, сервантов и накрытых застекленными колпаками столов, на которых покоились самые древние и редкие фолианты. Тронь — рассыплется в труху. Мне такие ни к чему, папенька читать любит, а не собирать ветхости, но взглянуть приятно. Рисунки корявые, но своеобразно красивые, тщательно проработанные обложки, зачастую с металлом, инкрустациями камнями и прочей роскошью.

В чем-то батюшка прав. До эры печати оформлению и содержанию книги уделяли куда больше внимания. А сейчас каждую неделю по два листка выпускаем, а уж что в государственных типографиях творится, где романы верстают, и вовсе представить страшно. Суета, обыденность, привычка. Никакого ощущения причастности к чуду.

Ну, может, только самую малость.

Процесс оттиска букв на бумаге меня всегда завораживал. Представляю, как предки с благоговением выводили на драгоценном пергаменте каждую буковку. Ошибиться нельзя — вся многолетняя работа насмарку…

Я пробиралась между рядами, не особо стараясь соблюдать тишину. Валенки ступали практически бесшумно, а топать специально, чтобы привлечь внимание, как-то странно. Господин Сташевский тоже почти не шуршал — весьма удивительно при его щегольской обуви. Я даже обернулась, чтобы убедиться, что он не сдался и не надел на этот раз что попроще. Нет, как всегда. Пальто, шарф — все на месте. Низко склонившись над одним из столов, хлыщ изучал какой-то манускрипт. Ну и пусть займется, под ногами не путается.

Плотно задернутые занавески едва пропускали и без того тусклый дневной свет, немногочисленные газовые лампы отчаянно чадили. В некоторых переходах и названий на корешках было не разглядеть. Я понимала, почему владельцы перестраховываются — солнце крайне вредно книгам: листы пересыхают, чернила выцветают. Но такой полумрак, по-моему, все-таки перебор. Ну да не мне их учить.

Голоса приближались, и уже можно было разобрать отдельные слова. Речь шла о каком-то товаре, который нужно срочно перевезти в Унгур.

Я поневоле замедлила шаг и почти перестала дышать. Осторожно выглянула из-за стеллажа и наконец обнаружила беседующих мужчин. Двое стояли в небольшом закутке у окна, что, против обыкновения, не занавесили намертво, и можно было отлично разглядеть их лица.

Господин Зимородский неожиданно бурно размахивал руками и убеждал — горячо и уверенно:

— Я тебя о многом не прошу, что тебе одна посылка? Почтой дорого встанет, а ты все равно в Московию мотаешься, как к себе домой.

Второго собеседника я признала не сразу. В теплой шапке мехом внутрь и в дубленке он мало походил на лощеного франта с высокосветского мероприятия. Но когда он повернулся в профиль, я вспомнила.

Родственник Люды, с которым мы танцевали на балу, оказался связан с заговорщиками! Вот уж от кого не ожидала. Как его зовут? Радомир? Нет, точно — Казимир. Казимир Яровский.

Или не связан? Речь вроде бы идет о небольшой посылке, туда огнестрел не запихнуть. Деньги? Ассигнации? Векселя? Или же редкие издания книг, переданные с оказией, ничего крамольного?

Как бы узнать, что там внутри?

Оказывается, не одну меня это беспокоило:

— О многом не просишь, зато регулярно, — проворчал Казимир. — Только месяц назад сверток какой-то передавал, теперь вот в обратную сторону. Не говори, что у тебя денег нет, не поверю.

— Уходит все! На благое дело уходит, — понизив голос, многозначительно зашептал господин Зимородский.

Я почувствовала, как по спине забегали мурашки предвкушения. Неужели сейчас узнаю что-то важное?