Глава 7

Беседы о делах папенька за столом не одобрял. Потому для обсуждения подробностей и деталей мы перешли в гостиную.

Ночь постепенно вступала в свои права, за окном давно стемнело, газовые лампы на стенах горели довольно тускло. Папенька приказал добавить на стол свечей, чтобы видно было написанное.

Договор о разделе долей составлял господин Сташевский. Но прямо сейчас, на коленке, мы его подписывать не будем. Сначала отнесем нашему поверенному, пусть посмотрит, что там столичный хлыщ навертел.

Но предварительное соглашение зафиксировать не помешает. Как и обсудить нюансы.

— Вы уже нашли, где остановитесь в нашем городке? — небрежно и слегка невпопад осведомился папенька.

Я насторожилась. Очень уж тон у него был характерный. Все же купеческая кровь в нас сильна, и стоило отцу почуять близкую наживу, его голос менялся.

Вот прямо как сейчас.

Сэкономить приличную сумму благодаря поддержке господина Сташевского неплохо, но папенька бы на этот счет так не оживился. Мы и без того сейчас не бедствовали, неожиданное меценатство нам, конечно, на руку, но не принципиально важно.

Значит, дело в другом.

— В гостинице «У Ремезовских», — пожал плечами хлыщ, не отвлекаясь от договора.

Он заполнял лист ровными, уверенными строчками, и, как я ни вчитывалась, подвоха не видела. Все как оговорено — право вето и все решения принадлежат мне, со стороны господина Сташевского только деньги и изредка предложения по текстам. Которые я при желании могу забраковать и не пустить в печать.

В чем ему выгода выходит? Числиться собственником?

Главное, чтобы не пропихнул какую-то свою статейку втихаря. А то нам потом отдуваться всей семьей, потому что со столичного гостя взятки гладки, вот он, документ. Раз в газете вышло — значит, я разрешила и одобрила, несу полную ответственность.

— Добавьте еще, что любые политические новости, связанные с властями и царской семьей, публикации не подлежат! — выпалила я. — У нас будет листок для дам со сплетнями и слухами. Никаких сомнительных затей!

Карандаш в руках господина Сташевского дрогнул.

— Разумеется, — процедил он не слишком радостно.

Кажется, я правильно угадала ход его мыслей. Не разорить, так подставить. Чего еще от бессовестного франта ожидать?

Послать бы его лесом, поднимать разрушенную фабрику за городом. Но тогда у меня и иллюзии контроля над этим страшным человеком не будет! А так, может, и обойдется, только за выпуском следить нужно будет в оба. И проверять каждую отпечатанную партию трижды.

— Дороговато в той гостинице, — поморщился папенька, не заметив нашего обмена репликами. — Вы ж надолго в Унгур? Лучше бы комнату у знакомых сняли или дом.

— Я бы с удовольствием, но знакомыми пока что не обзавелся, — сверкнул белыми зубами господин Сташевский. На меня он зыркал волком, зато с папенькой был любезен донельзя. — Возможно, вы мне посоветуете кого?

— А зачем советовать? У нас при старой типографии пристройка пустует. Там днем довольно шумно, но если вас это не смутит…

— Совершенно! Меня, наоборот, тишина смущает. Привык, знаете ли, к столичной суете. С благодарностью принимаю ваше щедрое предложение. Вы не против, если я уже завтра и заеду?

— Можно и сегодня… — заикнулся было папенька, но поймал мой гневный взгляд и смолк.

— Завтра, — мягко повторил господин Сташевский. — Не хочу вас смущать на ночь глядя. Пора, пожалуй. Поздно уже.

Он отодвинул полностью исписанный лист. Я тут же сунула нос, проверить: добавил ли пункт насчет сомнительных новостей.

Добавил.

Что ж, на худший случай я подстраховалась как могла. Дальше все зависит от моей бдительности. На честное слово хлыща рассчитывать не приходится. Он его как даст, так и обратно заберет.

— Да, вы правы, там прибраться еще не помешает, — засуетился папенька.

Это мягко сказано. Пристройкой не пользовались несколько лет, а до того держали там ненужные вещи, превратив в натуральный склад. Ее не только вымыть, оттуда еще мусор вывезти и мебель поставить.

— Вы не торопитесь. Лучше послезавтра. Уборки очень уж много предстоит. Позвольте, я провожу вас до дверей, — предложила я любезно, с трудом сдерживая возмущение.

Что папенька творит? Зачем? Вдова Пташинская уже заждалась!

Хотя, помнится, ей я собиралась помочь, отвадить ненадежного кавалера. Вот оно само собой и вышло.

— Послезавтра так послезавтра, — не стал настаивать господин Сташевский.

Он вообще, кажется, не слишком торопился съезжать из гостиницы в нашу скромную обитель. «У Ремезовских» чисто, уютно и по-провинциальному роскошно, с позолотой и множеством картин в массивных рамах. Не то что пристройка, где шаром покати.

Но и отказываться от папенькиного гостеприимства хлыщ не спешил.

Видимо, решил, что ему выгоднее будет ошиваться поблизости от типографии. Хотя бы одной из.

Пожалуй, стоит и за отцовскими наборщиками присмотреть. На «Вестник»-то у нас договор составлен, а ну как в «Ведомостях» что крамольное выйдет? Чисто случайно, да.

Гость накинул модное пальто, щегольским жестом намотал шарф. Я терпеливо ждала в прихожей, поеживаясь на сквозняке.

— Скажите, это вы предупредили фокусника? — неожиданно бросил господин Сташевский, оборачиваясь на пороге.

Я старательно изобразила изумление.

— О чем? — и ресницами захлопала для пущей убедительности.

— Не играйте дурочку, вам не идет, — отрезал хлыщ. — Господин Завьяловский так резво задал стрекача, будто за ним волки гнались. Что вы ему сказали?

— Понятия не имею, почему он уехал, — пожала плечами с самым невинным видом. — Даже не знала, что он покинул Унгур. Жаль, я надеялась получить долг обратно.

Господин Сташевский смерил меня долгим пронизывающим взглядом, но не на ту напал. Я ответила не менее прямым и вызывающим.

Доказательств у него нет, а голословно обвинить добропорядочную барышню не пойми в чем не получится. Мое слово против его, приезжего, никому не известного. Кому поверят кумушки? Да и смысла рассказывать кому-то нет. Благо обобрать по-крупному господин Завьяловский в нашем городишке никого не успел. Ни скандала не выйдет, ни даже сплетни захудалой.

Долгами и погоней за должниками у нас никого не удивить.

— Что ж, увидимся, — процедил господин Сташевский на грани вежливости и вышел.

Я выдохнула, ссутулилась, расслабляя затекшую от правильной осанки спину.

Очень уж напряженный вечерок выдался.

И еще не закончился.

Набрав воздуху, я вновь приняла строгий и стройный вид.

— Зачем ты его позвал к нам жить? — прошипела я безо всякого почтения, возвращаясь в столовую.

Со стола уже убирали, а жаль. Я бы не отказалась еще перекусить — из-за незваного гостя кусок в горло не лез. А сейчас вот проголодалась.

— А как же? Упускать такого завидного жениха? — заулыбался папенька.

Меня аж передернуло.

Выйти замуж за того, кто через губу процедил мне «Не моя проблема»? Бесчувственное, бессердечное бревно. Совершенно неподходящий в мужья материал.

— Какой же он завидный? — фыркнула вместо этого.

Про будущее папеньке рассказывать глупо. А вот прошлое может и убедить.

— Его из столицы за сомнительные статейки выгнали. Про царскую семью, — понизив голос, пояснила я.

Подслушивать наши слуги не станут, а если и да, то не понесут никуда. Все же поколениями у Мещерских служат, верные. Но все равно им лишнего знать ни к чему.

Папенька насторожился.

Матримониальный порыв постепенно уступал место привычному расчету и трезвому уму.

— Думаешь, и здесь пойдет крамолу писать? — нахмурился он. — Вроде у нас тут родовитых и нет почти. Разве что Воронцовские вон. Но их можно не считать.

Опальных князей действительно можно было не считать. Народ в Унгуре скромный, тихий. Купцы в основном, простолюдины да кое-кто из ссыльных аристократов, кого простили и позволили перебраться поближе к цивилизации. За провинности изгоняли целыми семьями, но не всех отправляли на каторгу. Дальних родственников, что доказывали свою непричастность, просто тихо переселяли из столицы в провинцию. Чтоб глаза не мозолили царю и смуту не провоцировали.

Таких, чтоб действительно высокородные, на весь Унгур был всего один дом — Воронцовских. Но они здесь уже более ста лет, почитай, местные. Их прадеда — двоюродного брата тогдашнего царя — казнили за попытку мятежа, а остальных за заслуги перед короной помиловали и позволили остаться по эту сторону Камня — длинного горного хребта, отделявшего относительно обжитую и культурную часть Расейского царства от диких таежных зарослей, где встретить медведя более вероятно, чем человека. Зато там, в вечном холоде, под землей лежали несметные сокровища: золото, алмазы, изумруды. Говорят, разгреби снег — и можно прямо горстями доставать.

Только жить там сложно. Мрут люди быстро из-за лютых морозов и отсутствия солнца. Вот и отправляли на добычу смертников да — чтоб те не сбежали — постоянно сменяющихся охранников.

Потому и готовы были ссыльные на все, лишь бы у нас поблизости осесть. До Камня от Унгура рукой подать, а все же жизнь совершенно иная.

— Кто его знает, — поджала я губы. — Не пускать бы его на порог, ну да поздно уже. Раз уговор есть, будем соблюдать. Только ты за типографией присматривай, чтоб не тиснул чужак чего своего втихаря.

— Да, ты права. Пожалуй, стоит дежурного и по ночам оставлять, — кивнул согласно папенька. — И за тиражом в оба присмотрю. Но лучше пусть этот тип под нашим приглядом будет. В случае чего — околоток вон он, за углом. Сдадим быстренько, может, и награду дадут какую.

— Главное, чтоб нас не загребли за компанию, — мрачно пробормотала я себе под нос, но отец вроде бы не расслышал.

Пока поднялась в комнату, пока разделась, проголодалась окончательно. Пришлось все же посылать Дуняшу за теплым молоком и булочками.

Которые мы на двоих и уговорили.

Служанка набегалась за прошедшие дни не меньше меня.

— Завтра не забудь проследить, чтобы подсобку очистили от старья и прибрали. — На батюшку в этом плане надежды нет. С него станется позвать гостей, а потом вспомнить об этом за час до их прибытия. — Господин Сташевский привык к роскоши, но тут ему не столица. Кровать, стол письменный — из гостевой спальни можешь позаимствовать, как и шкаф с сундуком для одежды и прочего. Белья постельного запас выдай. И хватит с него. Ах да — горшок не забудь непременно!

В подсобке имелась и уборная — стыдливо спрятанный под лестницей закуток. И даже умывальник при ней, правда, только с холодной водой. Но отказать себе в удовольствии немного подразнить хлыща я не могла. Пусть с перепугу подумает, что у нас удобства прошлого века. Авось и переезжать не захочет.

Брать обратно данное слово — последнее дело. Но если гость сам решит, что на постоялом дворе ему лучше, кто ж ему судья!

С самого утра на следующий день я ворвалась в контору господина Пореченского, потрясая криво-косо составленным договором. Повезло, что праздник начинался лишь к вечеру и поверенный оказался на месте — разбирал бумаги, чтобы не оставлять на новый год.

Документу он изрядно удивился. Особенно отдельным пунктам про крамолу — нормальный издатель и сам ничего подобного в свои листки не понесет. Мы ж себе не враги.

За подобное ссылка — самое мягкое наказание.

Кстати, интересно насколько господин Сташевский близок ко двору? Видно, дружен с кем-то полезным, раз так легко отделался. Признаться, я о нем многого не знала. После нелепой гибели о Сташевском все забыли, вычеркнули издателя из жизни, будто его и не было никогда. Не писали, не упоминали, и даже если кто обмолвится в компании, не обсуждали.

В высшее общество мне путь был закрыт, так что не исключаю, что на балах и приемах его вспоминали, еще как. Но в нашей среде мелких газетных сошек никаких новостей, связанных с покойным Сташевским, не мелькало.

Да и не до того было. Вскоре после его смерти начались кровавые восстания. Первые полосы заняли тревожные сводки, и светские сплетни поугасли. Не до мытья косточек соседу, когда в любой момент прилететь может.

— Вы уверены, что хотите все пункты включить? — промямлил поверенный, поправляя на тонком носу постоянно сползающие очки. — Поминать семью его величества в подобном контексте слегка сомнительно.

— Лучше так, чем потом отвечать за содеянное другими,— вздохнула я, устраиваясь в кресле для посетителей. Дуняша мялась на улице, не смея мешать важному разговору. А таковыми она считала все, кроме визита в бакалею или мясную лавку. Тут наоборот — меня к диалогу не допускали. — Вы уж поправьте, как сумеете, чтобы в случае чего мы ответственность несли по минимуму, а господин Сташевский — по максимуму. Но тонко, ненавязчиво. Сами понимаете, наше дело деликатное. Чуть не то слово подберешь — Камень, он вон там, на горизонте.

Мы одновременно глянули в сторону восходящего солнца и передернулись.

Угодить за скальную гряду не хотелось никому.

— Сделаю все, что могу, — подтянул к себе договор господин Пореченский. — Надеюсь, не потребуется его применение.

— Вы не представляете, как я надеюсь, — слабо улыбнулась я.

Теплилась надежда, что господин Сташевский не станет рубить сук, на который только примостился. В своей газетенке он, помнится, дальше сплетен и слухов не заходил никогда, изредка подсовывая какую-нибудь суеверную байку вроде огней в поле или кругов на снегу. А в политику не лез.

Но события принялись развиваться в каком-то диком, совершенно новом порядке, и теперь мне сложно предсказать, куда вывернет колея хлыщового разума. На всякий случай следует ждать от него любой пакости.

На обратном пути я завернула в новую типографию, проверила замок на двери, убедилась, что никто подозрительный поблизости не околачивается, и отправилась домой, готовиться к балу.