Глава 12.

Каждый день начинался с заботы о мистере Дорне. В его палате я чувствовала некое подобие спокойствия, отгороженное от интриг и враждебности, царящих в госпитале. Бесшумно ступая по скрипучим половицам, я первым делом проверяла его пульс и температуру. Его лицо казалось безмятежным во сне. Я бережно поправляла подушку, подкладывая ее повыше, чтобы ему было удобнее, аккуратно перебинтовывала раны, стараясь не причинить боли. Эти рутинные действия, повторяемые изо дня в день, стали для меня своеобразным ритуалом – единственным островком стабильности в этом хаосе. Я заменяла охлаждающие компрессы, которые прикладывала к ожогам. Раны медленно, но заживали, а вот след от проклятья, наоборот, расползался все дальше и дальше.

Как-то, когда наступило время вечернего обхода, в палату ворвался Армстронг. Его лицо пылало от ярости, а взгляд мерцал зловещими огнями. Он даже не потрудился поздороваться, словно я была не человеком, а предметом интерьера.

– Дорн все еще жив?! – прорычал он, его голос дрожал от сдерживаемого гнева. – Я думал, с таким-то уходом он уже давно отправится к праотцам удобрять землю.

Я сжала кулаки, стараясь сохранить хладнокровие и скрыть клокочущий внутри протест. Его бесчеловечность была невыносима.

– Мистер Дорн чувствует себя стабильно, насколько это возможно при его состоянии, – ответила я, стараясь говорить ровным, спокойным голосом. – Я делаю все возможное, чтобы облегчить его страдания и обеспечить ему достойный уход.

– Облегчить страдания?! – Армстронг презрительно фыркнул, его губы скривились в отвратительной гримасе. – Кому нужны его страдания? Он должен был умереть еще неделю назад. Ты тратишь на него свои силы, драгоценное время и ресурсы, вместо того чтобы заниматься чем-то полезным, приносящим пользу госпиталю.

– Мистер Дорн – мой пациент, доктор Армстронг, и я буду заботиться о нем, пока он находится под моей опекой, – твердо ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Вы же сами меня приставили к нему сиделкой, – я не понимала странного поведения главного врача. Покосилась на спящего Эдварда, опасаясь, что тот проснется и услышит слова этого изверга. – Это моя работа.

– Твоя работа – делать то, что я тебе приказываю! – заорал он, приближаясь ко мне вплотную, его лицо исказилось от злобы. – А я говорю тебе: забудь об этом смертнике. Он гниет за казенный счет, отравляя воздух. Дай ему хорошую дозу снотворного, чтоб наверняка, и пусть он, наконец, уснет вечным сном! Ты меня поняла?

Я отшатнулась от него, потрясенная его откровенным цинизмом и жестокостью. Он – врач, клявшийся спасать жизни, – приказывает мне убить пациента.

– Я не буду этого делать, – прошептала я, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. – Я не убийца.

– Тогда ты идиотка. Бестолковая и наивная дура! – выплюнул он, словно я была последней грязью. – Ты занимаешь место того, кто действительно хочет работать и приносить пользу.

С этими словами он развернулся как ужаленный, хлопнул дверью так, что содрогнулись стены, и выбежал из палаты, оставив меня в полном смятении и унижении. Я чувствовала, как слезы душат меня изнутри, колючим комком застревая в горле. Я действительно идиотка? Так ли это? Может быть, Армстронг прав? Может быть, мне действительно стоит бросить все, бежать отсюда без оглядки, пока еще не поздно, пока я сама не превратилась в такую же бесчувственную и безжалостную тварь, как этот Армстронг? Но что тогда будет с Антонио?

Обессиленная, я вернулась к кровати мистера Дорна. Ноги предательски дрожали, и я едва не упала. Больше не в силах сдерживать свои эмоции, я разрыдалась, как маленькая девочка. Слезы текли по моим щекам, обжигая кожу, душили меня, не давая дышать. Я опустилась на стул рядом с ним, закрыла лицо руками и просто разразилась рыданиями, заглушая их ладонями, боясь потревожить Эдварда.

– Анна? – вдруг услышала я тихий хриплый голос, пробивающийся сквозь сдавленные всхлипы.

Я вздрогнула, словно меня застали за чем-то непристойным, и резко подняла голову. Мистер Дорн смотрел на меня со страданием, его глаза были наполнены тревогой и искренним сочувствием. Его взгляд проникал мне в самое сердце.

– Что случилось? Почему ты плачешь? – тихо спросил он. – Почему ты так страдаешь? Может быть, тебе стоит бросить эту работу? Это не место для тебя. Что заставляет тебя оставаться здесь? Здесь плохое место, опасное, поверь мне…

Я вытерла слезы тыльной стороной ладони и попыталась натянуто улыбнуться ему, скрыть свою боль и отчаяние.

– Все в порядке, Эдвард, – сказала я дрожащим, словно сломанным голосом. – Просто немного устала. Это был тяжелый день.

Но он не поверил мне. Его проницательный взгляд видел меня насквозь.

– Ты не выглядишь уставшей, – тихо, но твердо сказал он. – Ты выглядишь несчастной, сломленной. Расскажи мне, что тебя беспокоит, Анна. Позволь мне разделить твою ношу.

Я колебалась, не зная, стоит ли открывать свою душу перед незнакомым человеком, тем более перед человеком, который сам так нуждается в помощи. Но его добрый, участливый и сочувствующий взгляд притягивал меня, призвал меня к откровенности. Да и мы очень сблизились за последнее время. И прежде чем я успела осознать, что делаю, слова сами сорвались с моих губ, как прорвавшая плотину река.

– Я не из этого мира, Эдвард, – прошептала я, чувствуя, как ком в горле становится все больше. – Я попала сюда случайно, против своей воли, из другого времени, из другого места… И… и у меня был сын. Он был самым дорогим, что у меня было. Он был похож на …Антонио. Он сирота. И я уверена, что именно Армстронг повинен в смерти его родителей или, по крайней мере, как-то способствовал этому. Я должна быть рядом с ним. Оберегать его. Только ради этого я готова терпеть все эти унижения, все эти издевательства.

Я замолчала, тяжело дыша, ожидая его реакции. Но мистер Дорн молчал, лишь внимательно смотрел на меня, не перебивая, не осуждая.

– Он так похож на моего сына… – повторила я, чувствуя, как новые слезы начинают течь по моим щекам. – Я готова на все, абсолютно на все, только чтобы быть рядом с ним, заботиться о нем и уберечь его от всего зла, что творится в этом мире. Вы даже не представляете, как мне трудно…

В порыве отчаяния я рассказала ему обо всем, что у меня на душе: о своей беспомощности, о своей безысходности, о своей неспособности обеспечить мальчику достойную жизнь, о своем страхе перед Армстронгом.

– Я не смогу усыновить его, – прошептала я, чувствуя, как надежда покидает меня. – У меня ничего нет, понимаете? Ни денег, ни дома, ни связей, ни положения в обществе. Я не смогу дать ему всего того, что ему необходимо. А по закону Армстронг – его опекун. Он может делать с ним все, что захочет, распоряжаться его судьбой. Поэтому я буду мириться с любыми издевательствами этого мерзавца, с любыми унижениями. Только бы оставаться здесь, рядом с Антонио, иметь возможность видеть его, слышать его голос, чувствовать его тепло.

Я закончила свой исповедь, чувствуя себя совершенно опустошенной, словно из меня выкачали все силы.

Исповедь сорвалась с моих губ неконтролируемым потоком. После нее в палате повисла странная звенящая тишина. Я боялась поднять глаза на Эдварда, ожидая увидеть в них жалость или, что еще хуже, отторжение. Но когда, наконец, решилась взглянуть на него, увидела лишь сочувствие и какое-то глубокое понимание, словно он и сам когда-то пережил нечто подобное. Я почувствовала необыкновенное облегчение, словно тяжелый, давящий груз, который я таскала на себе столько времени, наконец-то отпустил меня. В тот момент между нами возникла тонкая невидимая нить связи, доверия и какой-то… интимности, что ли.

На следующее утро, когда я вернулась в палату к Эдварду после утренней планерки, а если точнее, взбучки, которую нам устраивала главная сестра, его обычно бледное лицо казалось чуть более оживленным, а в глазах появился огонек. На его тумбочке лежала стопка писем, ждущих ответа.

– Анна, – тихо произнес он, стараясь говорить четко, но в его голосе все еще чувствовалась слабость, – не могли бы вы оказать мне небольшую услугу? Мне необходимо ответить на эти письма, не могли бы вы принести все необходимое?

Конечно, я не могла ему отказать. Я поспешила в сестринскую, принесла оттуда перья, чернила, гербовую и промокательную бумагу.

– И еще, мисс Анна, – добавил он, одарив меня своей фирменной, чуть печальной улыбкой, от которой у меня почему-то всегда теплело на душе, – не могли бы вы сорвать немного цветов в саду? В моей палате так уныло, хотелось бы хоть немного красок и аромата.

Я прекрасно понимала, что это лишь предлог, чтобы отправить меня из палаты и получить возможность спокойно написать письма, не чувствуя моей навязчивой компании. Он был слишком деликатен и тактичен, чтобы просить меня об этом открыто, боялся обидеть или задеть мои чувства. Эта скрытая вежливость и стремление не причинить мне дискомфорта тронули меня до глубины души. Я улыбнулась самой этой мысли, мысленно восхищаясь его обходительностью.

– Конечно, Эдвард, – ответила я, стараясь не выдать, что прекрасно понимаю истинную причину его просьбы. – Я с удовольствием принесу вам самых красивых цветов, какие только найдутся в саду госпиталя.

Я вышла из палаты и направилась в сад. Свежий воздух и яркое солнце немного развеяли мою утреннюю сердитость и тревогу. Я не спеша прогуливалась по дорожкам, внимательно осматривая каждый куст, каждый цветок, выбирая только самые яркие, самые жизнерадостные. Я собрала букет из алых роз, нежных лилий, полевых ромашек и душистых флоксов, стараясь передать в нем частичку своей благодарности и… нежности.

Затем я решила еще немного задержаться в саду, наслаждаясь тишиной и покоем, собираясь с мыслями и пытаясь успокоить свои встревоженные чувства. Мне нужно было время, чтобы переварить все произошедшее, чтобы принять решение, как действовать дальше.

Внезапно тишину нарушил вездесущий Антонио. Он бежал ко мне во весь дух. В руках он держал какой-то небольшой сверток.

– Сестра Анна! Сестра Анна! – закричал он, задыхаясь от бега и протягивая мне сверток. – Это вам. Леди Эльза просила передать. Сказала, что это очень важно.

Я взяла сверток, удивленно рассматривая его.

– Что это? – спросила я, разворачивая грубую ткань и обнаруживая внутри несколько старых потертых книг.

– Это книги, которые вы просили у леди Эльзы из библиотеки Уинморт, – объяснил Антонио. – Она сказала, что они должны быть вам интересны и что вы давно их искали.

– Эльза передала их? – переспросила я, удивляясь и радуясь одновременно. – Но как они попали к тебе, Антонио? Ты что, ходил в поместье?

– А, да, – просто ответил мальчик. – Доктор Армстронг просил меня отнести лекарства малышу Мэтью. Вот я и занес их по пути.

Мое сердце мгновенно сжалось от тревоги. Я надеялась, что Эльза достаточно умна и осторожна, чтобы не давать никаких лекарств ни малышу, ни тем более принимать самой. Надеюсь, она послушает меня и не наделает глупостей.

Я постаралась скрыть свое беспокойство за натянутой улыбкой, чтобы не пугать Антонио.

– Спасибо тебе, Антонио, – сказала я, потрепав его по голове. – Ты очень помог мне. Теперь я знаю, чем займусь сегодня вечером.

Он радостно улыбнулся в ответ, довольный тем, что смог мне помочь, и убежал обратно.

Я осталась стоять одна в саду, прижимая к себе книги, подаренные Эльзой. Отчего-то я была уверена, что эти книги – это ключ к загадке, но не думала, что в прямом смысле этого слова.

Я вернулась в палату к Эдварду, неся в руках букет, словно яркое напоминание о жизни среди серых госпитальных стен. Аромат свежих роз, лилий и ромашек наполнил комнату, ненадолго отгоняя запах лекарств и безысходности. Эдвард приветливо улыбнулся, его глаза, казалось, немного посветлели.

– Благодарю вас, Анна. Они прекрасны, – произнес он слабым голосом, кивнув на вазу у окна, куда я поставила цветы. – И я закончил с письмами. Если вас не затруднит, отправьте их, пожалуйста, как будет минутка.

Он протянул мне несколько запечатанных конвертов, перевязанных тонкой бечевкой. Я бережно взяла их, рассматривая элегантный, немного нетвердый почерк на адресах. Кому писал Эдвард? Эти письма были словно ниточки, связывающие его с миром за пределами госпиталя, с жизнью, которую он, возможно, уже никогда не увидит.

– Конечно, Эдвард. Я отнесу их на почту сразу после обхода, – заверила я его, стараясь говорить как можно бодрее.

Отложив книги Эльзы на тумбочку, я собралась выходить. Впереди ждал долгий день, полный рутины. В какой-то момент меня все же начали подключать к помощи другим сестрам милосердия. Наверное, когда скандал с кражей лекарств замялся сам собой. Но я не исключала, что когда моего защитника в лице мистера Дорна не станет, чего я очень не хотела и боялась, то эту ситуацию могут поднять снова.

И действительно, день пролетел в бешеной гонке. Утренний обход, где доктор Армстронг, словно злобный коршун, выискивал малейшие недостатки в нашей работе. Бесконечные уколы и перевязки, крики больных, шепот умирающих. Долгие споры с главной сестрой, чья строгость граничила с жестокостью, о количестве бинтов и дозировке лекарств. В этом кошмарном водовороте я совершенно забыла о книгах и письмах, поглощенная попытками выжить в этой атмосфере.

Только поздним вечером, когда в госпитале воцарилась долгожданная тишина, я, обессиленная и измученная, вернулась в палату к Эдварду. Лунный свет, проникавший сквозь окно, мягко освещал его спящее лицо. Он казался таким умиротворенным, таким беззащитным. Тихонько прикрыв за собой скрипучую дверь, я подошла к тумбочке, где лежали книги, принесенные Антонио.

Я взяла их в руки одну за другой. Они были старыми, очень старыми. Потертые переплеты, пожелтевшие страницы, исписанные готическим шрифтом. Они пахли пылью, сыростью и временем. В этих книгах, казалось, была заключена целая история, история забытых тайн и утраченных надежд. Не зная, с какой начать, я просто открыла первую попавшуюся наугад. Это оказался старинный травник с иссохшими стебельками и лепестками, вложенными между страницами. От него пахло ароматом сухих трав, немного горьким и терпким.

Перелистывая страницы, я почувствовала под пальцами нечто странное. Корешок книги казался неестественно толстым, словно внутри что-то было спрятано. Ощупав его внимательнее, я обнаружила едва заметный, искусно замаскированный шов. Мое сердце бешено заколотилось. Аккуратно, боясь повредить хрупкую старую книгу, я достала небольшой складной нож и осторожно раскрыла шов. И вот в образовавшемся тайнике передо мной предстали небольшой сложенный листок бумаги и маленький старинный ключ, потемневший от времени.

Я замерла, а воздух вокруг меня, казалось, сгустился. Что это значит? Какую тайну хранят эти книги, заботливо переданные мне Эльзой через Антонио?

Дрожащими руками я развернула пожелтевший листок. На нем торопливым нервным почерком были начертаны слова, словно вырванные из чьего-то секретного дневника: "Все, что вы так жаждете найти, хранится в библиотеке."

Мое сердце колотилось, словно перепуганная птица, пойманная в тесную клетку. Этот ключ, это загадочное письмо – что они значат? Кто оставил их здесь? Кому они предназначались? Это явно была записка не от Эльзы. Бумага была такая старая, что было понятно, что письмо было старше самой Эльзы в пару раз.

Вопросов было больше, чем ответов. В голове царила полная неразбериха. Я понимала лишь одно: в моих руках оказался ключ к какой-то давней тайне, которую мне до зуда в пальцах захотелось разгадать. Но как? С чего начать?