Глава 3. Похищенная невеста

Перо оказалось с надломленным кончиком.

Я попробовала его на краю объявления, оставила кляксу и поймала себя на нелепом желании попросить другое. Будто весь сегодняшний день можно было исправить, если начать заявление красивым, ровным почерком.

Хозяин поставил рядом огарок свечи.

— Бумага у меня еще есть, — сказал он. — Только грубая. Для счетов.

— Эта подойдет для начала.

«Я, Аделина Ровен, настоящим свидетельствую…»

Я остановилась.

Валент очень любил слово «настоящим». Настоящим поручаю. Настоящим подтверждаю. Настоящим предоставляю господину Орсану право представлять мои интересы. После отцовских похорон он приносил бумаги вечером, когда у меня болела голова, садился сбоку и прикрывал ладонью ненужные, по его словам, подробности.

Я всегда видела последнюю строку.

Сейчас я заставила себя написать первую.

«Я покинула свой дом по собственной воле».

Свеча тихо треснула. На другой стороне листа обещали вознаграждение тому, кто эту волю проигнорирует.

Рейнар сидел напротив. Он снял камзол, и я заметила на рукаве рубашки бурое пятно. Не его кровь, кажется, Торена. Пальцы, державшие кружку, выглядели совершенно спокойными. Только раз, когда снаружи хлопнула ставня, он поставил кружку на стол прежде, чем повернул голову.

— «Господин Астен не принуждал меня следовать за ним», — прочитала я вслух. — Так будет достаточно?

— Для чего?

— Чтобы меня перестали искать как похищенную.

— Нет.

Я подняла глаза.

— Но это правда.

— Правда пригодится. Только Орсану уже известно, что вы ушли добровольно. Ему нужно, чтобы остальные думали иначе.

Он говорил без жесткости. От этого становилось еще тяжелее: я не могла рассердиться на его тон и не услышать смысла.

— Значит, для остальных и напишу.

— Тогда укажите, что требуете выслушать вас лично. Без меня. Без Орсана.

Этого я сама не придумала.

Я вписала требование, потом зачеркнула «позволить мне объяснить» и заменила на «принять мое заявление».

Жена смотрителя принесла бумагу и ушла, бережно придерживая скрипучую дверь. Торен спал за перегородкой. Перед этим он дважды просыпался от боли, ругался вполголоса и уверял, что вовсе не спит, а слушает.

Я написала еще два коротких текста.

Первый прекращал действие доверенности, которую я дала Валенту для управления текущими делами отцовского имущества. Я помнила дату. Помнила тяжелый подсвечник у локтя и как не могла заставить себя посмотреть на пустое отцовское кресло. Доверенность разрешала платить по счетам, получать деловую почту и вести расчеты с управляющим складов. Само имущество оставалось моим, но человек, распоряжавшийся деньгами и перепиской, очень быстро становился хозяином всего остального.

Второй текст расторгал помолвку.

Он оказался самым коротким.

Я три раза перечитала четыре строки. Ни объяснения, ни просьбы простить. Впервые за много лет мне не требовалось угадать, какое выражение лица появится у Валента, когда он это прочтет.

Требовалось всего лишь сделать так, чтобы он прочел.

— Можно отправить отсюда? — спросила я.

Смотритель покачал головой.

— Утром. Из Риана. Мой зять везет туда товар, он найдет вам место. Здесь пакет примет мальчишка, а на первой же станции его спросят, кто передал. Мальчишке шестнадцать. Не надо.

Я положила перо.

Еще вчера я могла бы обидеться на отказ. Сегодня подумала о шестнадцатилетнем мальчике, которому никто не должен был предлагать выбор между чужим письмом и собственными зубами.

— Конечно. Простите.

— Вы поешьте, — посоветовал смотритель. — А то у вас руки от пустого желудка дрожат сильнее, чем от страха.

Я посмотрела на тарелку. Суп успел остыть. На поверхности застыла тонкая пленка жира.

Рейнар придвинул мне хлеб.

Я съела его, хотя глотать было трудно.

Ночевала я на узкой кровати в комнате с запахом сушеных яблок. Чужое белье кололось через сорочку. Серое платье висело на спинке стула, грязное, с разорванным подолом; из-под него выглядывали мои сапожки, похожие на два маленьких кома речного ила.

За стеной ходил Рейнар.

Я различала его шаги, остановку у окна, скрип половиц. Потом все стихло. Наступила та глубокая деревенская тишина, в которой начинал слышаться собственный пульс.

В первой жизни после Старого перевоза я спала до полудня. Валент сказал, что лекарь дал успокоительное, потому что я слишком тяжело перенесла известие о гибели опасного человека. Я поверила даже тому, что смерть человека, которого сама выдала, могла быть для меня удобной причиной поспать.

Теперь Рейнар находился за стеной.

Живой.

Мне хотелось встать и убедиться еще раз. Посмотреть на него, услышать дыхание, поставить ладонь на теплую деревянную дверь. Вместо этого я лежала неподвижно и слушала. Он не должен был становиться лекарством от моего чувства вины.

Под утро я все-таки заснула.

Меня разбудил запах горячей воды и хлебной корки. Жена смотрителя принесла таз, чистые тряпки и свою старую юбку.

— Платье подсохло. Я щеткой прошлась, сколько смогла. Но в таком вас за версту узнают.

Юбка была широка в талии и коротка. Сверху я надела кофту, которую хозяйка выкопала в дорожном узле с вещами, забытыми постояльцами, и долго не могла справиться с завязками левой рукой.

— Давайте, — сказала женщина.

Я уже раскрыла рот, чтобы привычно отказаться, но повернулась.

Она затянула тесемки, не задав ни одного вопроса.

За завтраком Торен держал ложку правой рукой. Левую он подвесил на перевязи. Лицо было сероватым, зато выражение оставалось прежним, недовольным и внимательным.

— К обеду будете в Риане? — спросил смотритель.

— Если нас не начнут встречать на каждом мосту, — ответил Торен.

— Не начнут, — сказал Рейнар. — Через мост мы не поедем.

На дворе нас ждал не зять смотрителя, а его пустая телега.

Сам зять, широкоплечий человек в куртке с рыбьими чешуйками у манжет, подошел пешком через огород. Он посмотрел на Рейнара, потом на меня и снял шапку.

— На переправе раздают ваши листки. Девушку описали. Трех лошадей тоже спрашивают.

— Кто? — спросил Рейнар.

— Двое чужих. Деньги хорошие обещают. Перевозчику дали серебро, чтобы задерживал всякого, кто похож.

У меня похолодела спина.

Одно дело — прочесть объявление за закрытой дверью. Другое — узнать, что незнакомый перевозчик уже получил плату за то, чтобы не позволить тебе пройти.

— Там люди Орсана? — спросила я.

— Я их хозяев не знаю, госпожа.

— А телега?

— Зерно на ней повезу. Мешки в амбаре. До Риана есть нижняя дорога, она хуже, зато без переправы.

Рейнар расспросил, где дорога выходит к городу, кто встречался зятю по пути, почему он оставил лошадь за поворотом. Мне хотелось сказать, что нельзя терять время. Я прикусила язык. Вчера я уже торопилась так, что почти привела нас к лекарю, которого здесь еще не существовало.

Рейнар подошел ко мне отдельно.

— Можно ехать в телеге под рогожей. Будет тесно, жарко и неприятно. Можно переждать здесь до вечера, пока мы проверим другой путь. Решайте.

Слово «решайте» застало меня врасплох.

— А Торен?

— Поедет лежа в любом случае. Ему нужен лекарь.

— Тогда и я поеду.

— Вас не обязаны видеть рядом с нами.

— Я понимаю.

Я не вполне понимала. Где-то внутри все еще сидела женщина, которая боялась, что ей скажут: раз уж испортила нам жизнь, будь любезна терпеть молча.

Рейнар только кивнул и пошел укладывать мешки.

Наших лошадей смотритель обещал передать вечером с двумя знакомыми конюхами. Рута ткнулась носом в мою ладонь. Я прижала щеку к ее теплой шее и неожиданно почувствовала, что могу расплакаться именно сейчас, из-за лошади, которую уже однажды потеряла по чьему-то разумному решению.

— Я за тобой приеду, — прошептала я.

— Ее приведут, — сказал Торен у меня за спиной. — С хорошей кобылой люди обычно обращаются разумнее, чем с собой.

На рогожу он лег со стоном, который попытался превратить в кашель.

Мне отвели место между мешком овса и бортом. В щели были видны колеса, нижняя часть конской сбруи и светлая дорога. Рейнар сел рядом с возчиком, надвинув на лицо чужую шляпу.

Когда телега тронулась, я уткнулась лбом в согнутые колени.

Я была голодна до воздуха, до собственной комнаты, до возможности выйти на улицу, не сверяясь с описанием на листке. И впервые очень ясно понимала: заявление, написанное ночью, всего лишь начало.

До города мы добрались ближе к полудню.

Нижняя дорога оказалась длиннее, чем обещал возчик. Телегу раскачивало на колеях, зерно пахло пылью, от чужой шерстяной кофты чесалась шея. Торен почти не разговаривал. Один раз я услышала, как он сквозь зубы втянул воздух, и протянула ему сложенный платок.

— Под локоть, — сказала я. — Там доска.

Он посмотрел, потом осторожно переложил руку.

— Спасибо.

Я отвернулась к щели, чтобы он не заметил, как много для меня значило это простое слово.

В Риан мы вошли через ворота, где обычно пропускали хозяйственные повозки. Возчик предъявил накладную. Стражник ткнул палкой в один из мешков, получил за это раздраженное замечание насчет дорогого зерна и отошел.

Я ожидала крика, погони, чьей-нибудь руки, отдергивающей рогожу.

Ничего не произошло.

От этого стало стыдно за собственное облегчение: я уже успела назначить всех незнакомых людей сообщниками Валента.

Телега остановилась во дворе у пекарни. Рейнар ушел, велев подождать, и вернулся с невысоким седым человеком в городском служебном сюртуке.

— Помощник рианского судьи, — представил он. — Госпожа Ровен, он хотел бы услышать вас.

Я выбралась из телеги, одернула чужую юбку и встала прямо.

Седой человек посмотрел на мои сапоги, разорванный платок у Торена на руке, грязный рукав Рейнара.

— Вы нуждаетесь в защите от этого господина? — спросил он, показывая на Астена.

— Нет.

— Хотите вернуться к жениху?

— Нет.

— Вас удерживают угрозой?

Я почувствовала, как за спиной замер Рейнар.

— Нет. Но мне угрожают люди моего бывшего жениха.

Седой человек не вздрогнул от слова «бывшего». Достал из кармана маленькую записную книжку.

Рейнар отошел к лошади.

Его никто не просил.

После короткого разговора помощник сказал, что может засвидетельствовать мое заявление о добровольном отъезде. Прекратить столичное расследование он не мог. Выяснить, имели ли частные люди право исполнять распоряжение о доставлении на допрос, — мог, направив запрос. Пока ответа не было, предъявленного на почтовых станциях объявления для моего принудительного возвращения было недостаточно.

— Если господин Орсан обратится официально, вам придется явиться и повторить сказанное, — предупредил он.

— Я явлюсь.

Я впервые произнесла это без мысли о том, разрешат ли мне.

Он посмотрел на Рейнара.

— И вам. Ваш адрес у нас есть.

— Я никуда не собирался его прятать.

— Это хорошо. Однако впускать вооруженных гостей в город я тоже не собираюсь. Постарайтесь, чтобы ваш спор не решил за нас какой-нибудь слишком усердный охранник.

За сухостью его голоса я услышала усталость человека, которому уже испортили рабочий день, но который еще не решил, что проще всего избавиться от нас.

Когда он ушел, я спросила:

— Вы ему доверяете?

— Я доверяю его привычке читать бумаги, прежде чем ставить печать. Сейчас это полезнее личной симпатии.

Дом Рейнара стоял на тихой улице у старой городской стены.

Я ожидала увидеть что-то суровое: высокую ограду, тяжелые ворота, узкие окна. Дом оказался невелик, сложен из темного кирпича, с покатой крышей и садом, в котором давно пора было подрезать смородину. У крыльца лежала перевернутая скамья. Одна ножка была заменена новой, еще светлой.

Перед тем как впустить нас, Рейнар обошел участок с пожилым соседом, присматривавшим за домом. Проверил заднюю калитку, следы возле сарая, незапертое окно кухни. Сосед обиделся на последнее.

— Я проветривал.

— Я помню.

— И ничего у тебя не пропало.

— Я тоже рад.

Они говорили как люди, давно выяснившие все важное и теперь обсуждавшие только старые раздражения.

Мне почему-то стало легче.

В доме пахло холодной печью и сухим деревом. На кухонном столе стоял пустой кувшин, вверх дном. На стене висели три разных ковша. У одного вместо ручки была приделана ветка.

— Здесь работает приличная половина вещей, — сказал Рейнар, заметив мой взгляд. — Остальные Торен запрещает выбрасывать.

— Это мой лучший ковш, — донеслось из прихожей.

Лекарь пришла через полчаса. К этому времени Торен сидел у окна, а Рейнар разложил на столе чистое полотно, принес кипяченую воду и отыскал в шкафу бутылку крепкого спирта.

Я попыталась помочь, но только мешала на узкой кухне.

— Принесите подушку из моей комнаты, — попросил Рейнар. — Сверху, первая дверь.

Лекарь развернула повязку. Торен побледнел. Я увидела рваную, воспаленную рану и отвернулась ровно настолько, чтобы не сделать ему еще хуже своим выражением лица.

— Пальцами шевелить можете?

— Могу.

— Покажите.

Он показал. Указательный двигался хуже остальных.

Женщина спросила, чем промывали рану, сколько времени прошло, была ли лихорадка. Рейнар отвечал коротко, не перебивая Торена, когда тот мог ответить сам.

Потом я держала лампу.

Никакого светящегося чуда не случилось. Лекарь очистила рану, наложила швы, коснулась краев двумя пальцами, и кожа вокруг на мгновение сделалась теплее. Торен выругался.

— Да, чувствительно, — согласилась она. — Зато отек будет меньше. Клинок этой рукой не держать. Повязку менять каждый день. Если начнет тянуть к локтю или поднимется жар, зовите сразу.

— А когда можно будет…

— Когда я скажу.

Торен закрыл рот.

Я принесла подушку под его руку. Рейнар налил лекарю воды, выслушал указания еще раз и записал их на обороте старого счета.

Это маленькое движение оказалось для меня важнее обещания защитить.

Он не решил, что запомнит все, потому что привык командовать.

Мое запястье лекарь тоже осмотрела. Кость была цела; потребовались холодная повязка и несколько дней без нагрузки. Ссадину на колене она обработала так, что я чуть не выронила лампу.

— С этим жить будете, — сообщила она.

— Благодарю.

— И перестаньте извиняться за то, что сидите. Я же вам сказала сесть.

После ее ухода я поднялась в отведенную мне комнату.

Кровать, узкий шкаф, стол под окном. На подоконнике — круглый след от горшка, которого давно не было. За стеклом колыхалась ветка яблони.

Рейнар поставил у двери таз с водой.

— Ключ внутри. Наружного у меня нет. Если понадобится что-нибудь, я внизу.

Я посмотрела на замок.

Язычок потемнел, накладка была поцарапана. Но ключ оставался у меня.

— Спасибо.

Он хотел еще что-то сказать, но передумал и ушел.

Я закрыла дверь.

Повернула ключ.

Потом еще долго стояла, прислушиваясь к тому, как никто не требует открыть.

Проснулась я от стука.

В комнате было темно, и на одно страшное мгновение я забыла, где нахожусь. Мне показалось, что сейчас откроется дверь, Валент войдет с подносом, а мое тело опять станет тяжелым, непослушным, чужим.

— Аделина? — позвал Рейнар. — Я оставлю еду снаружи. Торен предупреждает, что похлебка в моем исполнении остывает быстрее, чем улучшается.

Я лежала, не двигаясь.

Шаги удалились.

Несколько минут спустя я открыла дверь. На полу стоял поднос: миска, хлеб, чашка с водой и яблоко. Никакого чая.

Я села за стол и съела все, кроме яблока. Его оставила на утро.

Это не было доказательством того, что я научилась доверять. Просто мне очень хотелось жить, а для этого приходилось есть.

Утром я спустилась раньше остальных.

Кухня встретила меня вчерашним беспорядком. На столе остался открытый пузырек лекарского настоя, у очага — зола, в раковине — две миски. Я вымыла миски одной рукой, потом попыталась поднять тяжелый чайник и тут же поставила обратно.

— Лекарь, кажется, велела беречь запястье.

Рейнар стоял в дверях босой, в рубашке с расстегнутым воротом. Волосы после сна топорщились с одной стороны.

Я настолько не ожидала увидеть его таким, что забыла ответить.

Он подошел к очагу, посмотрел на чайник и взял его сам.

— Я могла позвать, — сказала я.

— Могли.

— Не хотела будить.

— Тогда вода могла подождать.

Валент тоже умел говорить спокойно. От этого я до сих пор иногда слышала упрек там, где его не было. Я прислушалась к себе и обнаружила, что уже собираюсь перечислить все полезное, что успела сделать.

Вместо этого села на табурет.

— Доброе утро, — произнесла я.

Рейнар оглянулся.

— Доброе.

На щеке у него остался бледный след от подушки. Я посмотрела на чайник.

После завтрака мы занялись письмами.

Рейнар предложил вызвать писца домой, но я покачала головой.

— Я хочу прийти сама.

— На вас будут смотреть.

— Все равно будут.

Он помолчал.

— Тогда я провожу до конторы и подожду снаружи.

Торен, сидевший у окна с перевязанной рукой, поднял глаза от хлеба.

— И возьмешь плащ.

— Тепло.

— Шрам и лицо в городских сплетнях описали не хуже ее платья.

Рейнар взял плащ.

На улице я держала руки перед собой, чтобы юбка не цеплялась за больное колено. Собственное платье хозяйка смотрителя вернула в узле; я еще не успела его привести в порядок и оставалась в чужих вещах. Мне казалось, что это сразу видно каждому.

В конторе пахло сургучом и мокрыми зонтиками. Писец попросил назвать имя, потом посмотрел на меня поверх очков.

— Ровен? Из Ларена?

— Да.

Он перевел взгляд на окно. Рейнар ждал у противоположной стены, возле лавки медника.

— Господин Астен…

— Не будет присутствовать при составлении заявления, — закончила я. — Я хочу, чтобы вы это отметили.

Писец придвинул чистый лист.

Ночные наброски я разложила на столе. На обороте одного все еще виднелось объявление. Он прочел его и больше не задавал вопросов, на которые я уже ответила.

Мне пришлось вспомнить, какая именно контора удостоверяла доверенность, назвать управляющего складов и торговый дом, через который шли платежи. Я боялась, что не сумею. Но за последние шесть лет видела эти счета столько раз, даже когда мне запрещали в них вмешиваться, что названия пришли одно за другим.

Когда писец спросил номер доверенности, я покачала головой.

— Не помню. Копия осталась дома.

— Дата и стороны известны. Для запроса достаточно.

Никто не сказал, что без одной забытой цифры я опять должна стать беспомощной.

Отзыв направили удостоверившему доверенность писцу в Ларене и управляющему моим имуществом. Отдельное уведомление о прекращении помолвки — Валенту. Заявление о добровольном отъезде приняли для передачи в городскую судебную канцелярию; копию с отметкой я получила на руки. Еще одну отправили в столицу обычной зарегистрированной почтой.

Я попросила, чтобы адрес проживания указывался только для ответа конторы и не стоял в извещении Орсану.

— Он может узнать его и без нас, — предупредил писец.

— Я понимаю. Но не хочу помогать.

Он впервые едва заметно улыбнулся.

За работу пришлось отдать больше серебра, чем я рассчитывала. Пальцы замерли над кошельком, когда я увидела оставшееся. Писец терпеливо ждал.

Мне вспомнились серьги в дорожной сумке.

Я заплатила.

На улице Рейнар спросил:

— Все получилось?

— Бумаги приняты. Дальше будут проверять. Валент может заявить, что на меня давят.

— Заявит.

— Тогда я повторю лично.

Я показала ему копию.

Он не потянулся за листом, пока я сама не протянула его. Прочел, вернул.

— Я бы убрал «вследствие возникшего недоверия» из уведомления о помолвке, — заметил он.

— Почему?

— Об этом начнут спорить. О вашем решении спорить труднее.

— Поздно. Уже отправлено.

— Значит, оставим спорить.

Я посмотрела на него, и он чуть приподнял бровь.

Кажется, это была шутка.

Я даже улыбнулась.

На обратном пути мы купили простое темно-синее платье, белье и моток ниток. Я настояла, что заплачу сама, потом долго выбирала между двумя дешевыми тканями.

Рейнар терпеливо стоял у двери.

— Вам скучно? — спросила я.

— Мне холодно. Хозяйка держит дверь открытой.

Я обернулась к распахнутой двери и рассмеялась. Тихо, коротко, с неожиданным облегчением. Он не делал из моего выбора важного испытания. Ему действительно было холодно.

Пока я переодевалась дома, Торен ушел спать, а Рейнар разложил на столе бумаги.

— То, что собирался показать вам на перевозе, — сказал он, когда я вошла.

Плотный сверток сохранился почти сухим. На наружной обертке расплылось только одно пятно. Рейнар вынул несколько сшитых листов и положил передо мной.

Заверенная выписка из материалов расследования об убийстве Габриэля Ровена.

Я увидела отцовское имя, и утреннее облегчение пропало.

— Можно позже, — сказал Рейнар.

— Нет. Сейчас.

Он поставил рядом чернильницу, нож для бумаги и чистые листы.

Нож был плохой, слишком толстый. Я автоматически переложила его подальше и достала из сумки свой переплетный.

Рейнар заметил.

— Наконец-то оружие пригодится по назначению?

— Если не придется защищаться от вашей похлебки.

Он неожиданно улыбнулся, и я поняла, что до этого видела только короткие, сдержанные движения его рта. Настоящая улыбка сделала его моложе.

Потом я прочла первую страницу, и улыбаться перестала.

Из выписки следовало, что отец собирался свидетельствовать о злоупотреблениях Рейнара на перевале. Что Рейнар требовал прекратить проверку. Что последняя встреча должна была состояться в отцовской складской конторе, где его и убили.

Я провела пальцем вдоль строки.

— Это чьи слова?

— Следователя.

— А это?

— Цитата из письма вашего отца.

— Здесь нет кавычек.

Рейнар наклонился.

— В копии могли опустить.

— Могли. А могли соединить два разных утверждения.

Я взяла чистый лист и выписала отдельно то, что было представлено как отцовские слова. «Распоряжение Астена следует отменить». «Дальнейшая проверка поставит под угрозу исполнение обязательств». Ниже, уже от имени следователя, говорилось: Габриэль Ровен считал действия Астена незаконными и опасался его вмешательства.

— Вы не видите разницы? — спросила я.

Рейнар прочел еще раз.

— Первое может относиться к закрытию перевала.

— Да. А второе — быть чужим доводом, который отец записал для проверки. Он так работал. Сначала выписывал позицию другой стороны, потом отвечал на каждый пункт. Иногда на следующем листе.

Я увидела его стол: три стопки, песочницу у локтя, два карандаша, один постоянно терявшийся за ухом. Отец раздражался, когда я переставляла чашку, но сам мог засунуть важное письмо в раскрытую книгу и искать до вечера.

Я сжала переплетный нож.

— Когда Валент показывал вам письма, что вы видели? — спросил Рейнар.

— Верх листа. Подпись. Несколько строк.

Говорить это вслух было мучительно.

— Мне дали прочесть, но я… Я смотрела на почерк. Хотела услышать отцовский голос. Валент говорил, что пока нельзя брать бумаги домой, они приобщены к делу. Я боялась испортить расследование вопросами.

Рейнар не отвел глаз.

— Вы подтвердили подлинность письма?

— Подлинность почерка. Так было написано в моем заявлении. Но дальше Валент говорил всем, что я подтвердила письма целиком.

— Это разные вещи.

— Я знаю. Теперь знаю.

Он подвинул ко мне чашку, потом убрал руку, заметив, как я посмотрела на воду.

Неприятно было даже то, что мой страх замечали.

Я заставила себя продолжить:

— По этой выписке нельзя установить подлог. Здесь переписан текст. Я не вижу ни бумаги, ни сгибов, ни того, как ложатся чернила.

— Но знаете, что искать?

— Знаю, что проверить. Если страницы составляли из частей, будут различия в волокнах, проклейке, следах давления. Если просто убрали лист с объяснениями — нумерация, перенос фразы, парные отверстия от сшивки. Отец часто помечал чужие доводы двойной чертой. В выписке такой пометки не окажется.

Рейнар сел рядом.

Я впервые увидела в его лице интерес, не связанный с опасностью, которую я принесла.

— Вы можете показать, как это выглядит?

Я попросила старую исписанную бумагу. Он принес несколько хозяйственных счетов. На одном я аккуратно надрезала край, наложила на другой и провела ногтем по месту соединения.

— На столе шов можно не заметить. Особенно если лист лежит под защитной сеткой и вам предлагают взглянуть только на нужные строки. А против света…

Я подняла бумагу к окну.

Тонкий темный след проступил сразу.

Рейнар встал рядом. Его плечо оказалось близко к моему, и я почувствовала тепло прежде, чем вспомнила, что должна продолжать объяснение.

— Но это образец, — сказала я. — Не заключение о тех письмах. Я не могу обещать, что найду именно переклейку. Возможна перестановка целых страниц. Возможно, отец действительно написал все эти слова, а изменили только их смысл.

— Вы очень настойчиво оговариваетесь.

— Я уже однажды была уверена без достаточных причин.

Он принял это молча.

Мы вернулись к столу. Я разделила лист на две части: «написано в выписке» и «следует проверить». Рейнар добавлял даты своих встреч с отцом. Дважды я просила его вспомнить точнее; один раз он сказал, что не может.

Я записала: «дата требует подтверждения».

Это было почти приятно — оставить на бумаге пустое место, не заполняя его предположением.

К вечеру мы составили короткий перечень вопросов. Последний касался самой проверки торговых поставок. Я спросила, кто в коронной службе знал о работе отца.

— Веста Ларн, — ответил Рейнар. — Уполномоченная по торговым нарушениям. Габриэль собирался передать ей материалы.

— Я слышала имя. Она приезжала к нам зимой.

Я помнила женщину с прямой спиной и неуютным для Валента обыкновением ждать полного ответа на вопрос.

— Сейчас она в выездной ревизии, — сказал Рейнар. — Мое первое обращение ушло в столицу, потом в северный округ. В ответ попросили представить подлинники и назвать людей, готовых подтвердить сказанное. Подлинников у меня не было. Человек, обещавший их передать, погиб.

Отец.

В горле стало тесно.

— Она не поверила вам?

— Она не могла открыть дело против поставщика короны на основании моего предположения. Особенно после того, как меня отстранили за конфликт с этим поставщиком.

— А теперь?

Рейнар посмотрел на исписанные листы.

— Теперь у нас есть вопросы. Это лучше прежнего. Но еще мало.

Я встала, подошла к окну. В саду темнела яблоня. Под ней Торен, вопреки запретам лекаря, пытался правой рукой поставить на место перекошенную скамью. У него не получалось.

Рейнар проследил за моим взглядом, открыл окно.

— Брек.

— Я не поднимаю. Я проверяю.

— Проверку прекратить.

— Дерево рассохлось.

— Я сейчас проверю, как ты умеешь лежать.

Торен показал ему что-то правой рукой и пошел в дом.

Я сжала подоконник.

У меня были не только вопросы.

В верхней кладовой нашего ларенского дома стоял материнский дорожный ларец. Темное дерево, латунные уголки, синяя выцветшая подкладка. Отец пользовался им в последние месяцы, когда ездил на склады. После похорон Илва убрала туда старые дорожные принадлежности, а сам ларец поставила за зимними ширмами.

Через шесть лет я сняла переднюю внутреннюю панель, чтобы просушить дерево перед продажей.

Там лежали бумаги.

Сейчас они уже находились там.

Отец больше не мог спрятать их позже.

Я повернулась.

— Есть кое-что, о чем я должна рассказать.

Рейнар перестал складывать выписку.

— О письмах?

— О том, почему я знаю, где искать.

Он отложил лист.

Труднее всего было сделать следующий вдох.