Глава 4. Шесть лет, которых не было

— Вы сочтете меня безумной, — сказала я.

Рейнар посмотрел на бумаги, потом на меня.

— Начните с того, что знаете.

Я села. Стул оказался слишком низким; край стола упирался в грудь, и мне захотелось встать снова, найти другое место, отложить разговор хотя бы на минуту.

— Я была замужем за Валентом.

Рейнар не двинулся.

— Вчера вы расторгли помолвку.

— Здесь — да.

— Где здесь?

Я обхватила здоровой рукой больное запястье.

— В этой жизни.

Он откинулся на спинку стула.

Во дворе скрипнула калитка. По улице прошла телега, дребезжа пустыми бидонами. Все обычные звуки казались слишком громкими.

— Четырнадцатого мая я отправила Валенту место нашей встречи, — произнесла я. — К назначенному времени на перевоз не поехала. Осталась дома. До обеда пришел Мартен и сказал, что при задержании вы оказали сопротивление. Вас и Торена убили.

Рейнар смотрел на меня неподвижно.

— Вы видели тела?

— Нет.

— Кто еще это подтвердил?

— Валент. Позже я видела сообщение о прекращении дела в связи со смертью подозреваемого. Погребение было закрытым, для нескольких ваших людей. Меня туда не пустили. Я и не настаивала.

Последние слова дались хуже остальных.

Рейнар опустил взгляд на свою руку.

Мне показалось, что он проверяет, лежит ли она на столе.

— Продолжайте.

— Через неделю состоялась свадьба. Я прожила с Валентом шесть лет. Почти шесть: до очередной годовщины оставалось несколько дней. Мне было сорок, когда он меня отравил.

Рейнар встал.

Я замолчала.

Он подошел к окну, закрыл его, потом дверь в коридор. Вернулся, но не сел сразу.

— Торену пока говорить не надо, — сказала я.

— Я не собирался звать его.

— Он и так…

Я остановилась. Не стоило объяснять, как тяжело человеку будет узнать о собственной смерти, тому, кто только что услышал именно это.

Рейнар сел.

— Откуда вы знаете, что вас отравили?

— Сначала было плохо после чая. Потом я не смогла встать. Накануне нашла отцовские бумаги и написала Инге. Валент перехватил письмо. Утром сам принес чашку, а когда мне стало хуже, не позвал лекаря.

— Он признался?

— Не так, как признаются в книгах. Не назвал яд и не объяснил, кто его продал. Но сидел рядом, пока я умирала. И знал, что будет дальше.

Я помнила, как он поправил одеяло.

Из всех подробностей именно это никак не укладывалось в голове. Можно было ненавидеть, угрожать, бить. Труднее было понять человека, который расправлял складку у плеча, чтобы тебе было удобно умереть.

— Вы умерли, — медленно повторил Рейнар.

— Да.

— И очнулись четырнадцатого мая.

— В одиннадцать. Перо выпало из руки. Я опрокинула чашку, и чернила с чаем потекли на ковер. Посыльный уже уехал.

Я попыталась объяснить, как звучал голос Илвы, как выглядели собственные пальцы без следа от давнего ожога, которого еще не было. Как я посмотрела на грушу за окном и поняла, что ее не срубили. Получалось бессвязно.

Рейнар слушал.

Ни разу не сказал, что все это сон. Ни разу не кивнул так, будто уже поверил.

— Поэтому вы явились на перевоз раньше назначенного времени.

— Да.

— Знали, что Мартен нападет.

— Знала, что вы должны погибнуть. Подробностей не знала. Я думала, у нас будет больше времени. В прошлой жизни мне называли без десяти полдень.

Он провел пальцем по краю стола.

— Называли люди, которым вы теперь не верите.

Я почувствовала, как щеки горят.

— Да.

— Значит, даже прежнее время могло быть неточным.

— Могло. И мое появление могло все изменить.

Он кивнул впервые — не рассказу, а этому уточнению.

Я рассказала о ларце. О щели в дереве, о выцветшей подкладке, о первой странице, которую прочитала стоя.

«Астену следует доверять».

Рейнар закрыл глаза.

Всего на мгновение.

Когда открыл, я опустила взгляд. Эта фраза принадлежала ему и отцу; я слишком поздно оказалась человеком, способным ее передать.

— Сколько бумаг? — спросил он.

— Несколько сложенных листов. Два черновика писем, накладные, записи на узких полосках. Я не успела разобрать все. Один угол был испорчен сыростью. Отец положил бумаги за переднюю внутреннюю стенку. Снаружи щели почти не видно, ее закрывает ткань.

— Почему они должны быть там сейчас?

— Потому что после отцовской смерти туда никто не мог положить его рабочие черновики. Я узнала почерк, исправления, последовательность записей. В ларце была дорожная печатка, которой он пользовался в последнюю поездку. Илва убрала его после похорон и больше не трогала.

— Вы уверены насчет Илвы?

— В том, что она сказала мне через шесть лет, — да. В том, что ее не заставят открыть ларец завтра, — нет.

Рейнар посмотрел на пустую цепочку у меня на шее.

Я вынула оправу из-под платья.

— Камень был здесь.

Он не взял медальон. Наклонился ближе.

В серебре остались мелкие серые крупинки. Я собиралась очистить их, но так и не смогла заставить себя.

— Что это?

— «Обратная нить». Мама называла ее семейной памятью. Я думала, красивое название.

— Вы знаете свойства?

— Помню описание. Когда чинила обложку семейной описи, читала и смеялась над старомодными словами.

Мне было двадцать с небольшим. Мама еще жила. Мы сидели у большого окна, и я читала ей вслух: один камень, одна связанная клятва, одно возвращение от насильственной смерти к часу, когда клятву нарушили. Не к любому счастливому дню. Не туда, куда захотелось бы.

Мама сказала, что некоторые вещи лучше не проверять.

Я решила, что речь о верности слову.

Теперь, произнося вслух то описание, я чувствовала себя человеком, который много лет хранил лекарство под видом пуговицы, а прочел надпись только после того, как бутылочка опустела.

— Вы дали мне клятву? — спросил Рейнар.

— В ответном письме обещала сохранить встречу в тайне. Когда писала последнюю строку, держала медальон. Сказала вслух, что ручаюсь памятью матери. У нас так делали, когда хотели показать, что обещание серьезное.

— Потом передали письмо жениху.

— На следующий день. Убедила себя, что обещание убийце не считается.

Я не стала добавлять, кто именно подсказал эту мысль. Подсказал Валент, но повторила ее я.

Рейнар долго молчал.

Мне хотелось отвернуться от его лица. Я заставила себя остаться.

— Я не знаю, возможно ли то, что вы описали, — наконец сказал он. — Я встречал вещи старше нашего королевства. Видел чары, которых не умели объяснить даже их владельцы. Но пустая оправа доказывает только отсутствие камня.

— Знаю.

— И вы можете искренне верить в собственные воспоминания.

Внутри болезненно сжалось.

— Могу.

— Я не умею проверять чужие шесть лет.

— Я не прошу.

— Вы просите пойти за бумагами в дом Орсана.

— Это мой дом.

Он замолчал, потом наклонил голову.

— В ваш дом, где сейчас распоряжается Орсан.

Я убрала медальон под ворот.

— Бумаги можно проверить. Тайник можно проверить. Все остальное… Я не знаю, что с этим делать.

Впервые за весь разговор голос у меня сорвался.

Я прижала ладонь ко рту и тут же опустила ее. Не хотела, чтобы он решил: теперь должен утешать, иначе окажется жестоким.

— Я скажу то, что могу обещать, — произнес Рейнар. — Я не стану использовать этот рассказ, чтобы объявить вас неспособной решать. Но буду спрашивать, откуда взялось каждое сведение. Из того, что вы видели, из того, что вам сказали, или из догадки.

Я кивнула.

— И еще, — продолжил он. — Если вы знаете что-то, что прямо угрожает людям рядом со мной, говорите сразу.

— Я не знаю будущего так, как вы думаете.

— Тогда объясните.

Я рассказала про лекаря у переправы, которого едва не предложила искать. Про то, как названия улиц в голове оставались прежними, а на углах еще не стояли знакомые дома. Про известия, которые мне приносил муж, и которые теперь приходилось мысленно разбирать, как подложные письма.

— Я помню свою жизнь, — сказала я. — Большую часть этой жизни я провела в доме. Это не то же самое, что помнить все, что происходило в Аверне.

Рейнар усмехнулся без веселья.

— Значит, на завтрашние скачки ставить не будем.

Я удивленно посмотрела на него.

— Я и не собиралась.

— Хорошо. У меня с лошадьми всегда были плохие финансовые отношения.

Смешок вырвался у меня неожиданно и сразу оборвался. От облегчения стало еще больнее.

— Простите, — прошептала я.

Он понял, за что я прошу.

— Я пока не знаю, что могу вам ответить.

Это было честнее любого обещания все забыть.

Я кивнула и встала.

— Можно я пойду к себе?

— Конечно.

У двери я остановилась.

— Вам не нужно делать вид, что рассказ вас не задел.

Рейнар сидел, положив руки на стол. При свете лампы шрам у виска выглядел белым.

— Я и не делаю.

Я оставила его одного.

В комнате было холодно.

Я села на кровать, не зажигая свечу, и вынула медальон. Пустое серебряное кольцо легло на ладонь.

Отец умер за шесть недель до утра, в которое я вернулась.

Эта мысль уже приходила ко мне. На дороге, за столом, в промежутках между чужими вопросами. Я все время отодвигала ее. Пока надо спасать Рейнара. Пока нужно уйти от погони. Пока требуется написать заявление.

Теперь ни одного срочного дела не осталось.

Я могла принести его письма. Могла назвать людей, которые солгали о нем. Могла добиться, чтобы его работа не пропала.

Прийти домой и застать его за столом я не могла.

Я прижала оправу к губам.

Серебро было холодным и пахло кожей.

— Папа, — сказала я в темноту.

Никто не ответил.

Я плакала долго, без красивых слов и без мыслей о том, что после этого должна стать сильнее. На какое-то время мне снова было шесть лет, и я хотела, чтобы отец пришел, присел рядом, взял за плечи и сказал, что все можно исправить.

Но в этот раз он не мог.

К утру у меня болела голова. Глаза опухли так, что в зеркале я увидела одновременно две свои жизни: молодое лицо и усталость, которая никуда не ушла вместе с годами.

На подносе у двери лежало вчерашнее яблоко. Я забыла, что вечером вынесла его вместе с пустой посудой. Теперь рядом стояла маленькая миска соли и нож.

На кусочке бумаги было написано: «Торен утверждает, что так вкуснее. Ответственности не несу».

Почерк Рейнара оказался резким и довольно некрасивым.

Я съела яблоко без соли.

Потом умылась и спустилась.

Торен сидел за столом, завязывая правой рукой новый шнурок на сапоге. Левую он держал на колене.

— Я могу, — сказала я.

Торен не отрывался от шнурка.

— Можете. Но потом мне придется каждый раз вас звать.

Я села напротив и стала ждать.

На третьей попытке узел получился.

— Вот, — сказал Торен. — Сегодня уже лучше вчерашнего.

Я не знала, говорит ли он только о сапоге.

Рейнар вошел с улицы, отряхивая плащ. Ночью пошел дождь, и по краям сада собрались лужи.

Он поставил на стол узел с хлебом.

— Я хочу обсудить ларец.

Я выпрямилась.

— Вы поверили?

— Я хочу проверить. Для начала расскажите, где он стоит и кто туда ходит.

Ни жалости, ни тревожной снисходительности.

Передо мной лежала чистая бумага.

Я взяла перо.

План дома с первого раза получился неправильным.

Я нарисовала проход из зимней гостиной в кладовую, затем уставилась на него и перечеркнула.

— Его еще нет, — сказала я.

Торен, сидевший рядом, поднял голову.

Я почувствовала взгляд Рейнара.

— Мы переделывали дом, — пояснила я, выбирая слова. — Я иногда путаю, что уже сделано, а что только обсуждали.

Это была правда, хотя и неполная.

— Значит, рисуем то, что видели перед отъездом, — сказал Торен.

Он придвинул новый лист.

Я начала снова. Главная лестница, черный ход, кухня, хозяйственная комната Илвы. Узкая лестница к кладовым начиналась за бельевым шкафом. У двери лежал камень, которым подпирали створку, когда переносили тяжелое.

Я нарисовала камень.

Торен посмотрел с подозрением.

— Это стражник?

— Это камень.

— Хорошо. Со стражниками сложнее.

Рейнар коротко усмехнулся.

План постепенно обретал вид, пригодный для чужих глаз. Мне приходилось объяснять вещи, которые я знала так давно, что перестала их замечать: какая дверь открывается внутрь, где скрипит третья ступень, почему из кухни нельзя выйти во двор, если у стены стоит тележка пекаря.

— Вы не пойдете туда одна, — сказал Рейнар.

Я положила перо.

— Я еще не предлагала.

— Предложите.

— Не решайте за меня заранее, что я скажу.

Он посмотрел на меня. Торен уткнулся в план.

Несколько мгновений было слышно, как дождь стучит в подоконник.

— Хорошо, — произнес Рейнар. — Что вы предлагаете?

Я выдохнула.

Мне хотелось доказать, что справлюсь сама, только потому, что он успел сказать обратное. Я узнала старое упрямство, от которого за годы брака почти отвыкла.

— Сначала связаться с Илвой. Я не знаю, что изменилось в доме после моего отъезда. Может быть, ларец уже перенесли.

— Она сможет вынести его?

Я подумала о тяжелом дереве, об описи вещей, которую Валент всегда требовал перед переездом.

— Если будет обычный день — возможно. Если ее проверяют, то нет. Ларец больше дорожной шкатулки. В сумку с покупками не спрячешь.

— Бумаги отдельно?

— Надо снять внутреннюю стенку. Илва не знает, что именно открывать. Можно сломать то, что осталось от листов.

Торен потер подбородок.

— Насколько старуха умеет держать язык?

— Ей пятьдесят восемь.

— Я спросил не возраст.

— Лучше меня.

После этих слов он перестал крутить перо.

— Это мы еще увидим.

Мне следовало бы обидеться. Вместо этого я кивнула.

Мы решили передать Илве короткое письмо через женщину, забиравшую в нашем доме белье. Я знала, где она принимает заказы, но не знала, согласится ли помочь. Рейнар предложил своего знакомого возчика, который регулярно ездил в Ларен и мог поговорить с ней лично.

— Ему надо сказать, что происходит, — заметила я. — Не все. Но что письмо могут попытаться отнять.

— Скажу.

— И ей тоже.

— Аделина, я не собираюсь посылать их вслепую.

Я опустила глаза.

— Извините. Я знаю, как легко назвать опасную просьбу маленьким одолжением.

Рейнар некоторое время смотрел на меня, потом взял лист.

Письмо я переписывала четыре раза.

Сначала получилось слишком длинно. Я хотела объяснить Илве все, чего сама еще не могла выговорить без остановки. Потом слишком коротко — похожим на записку человека, которого и вправду держат под угрозой.

В конце оставила то, что Илва могла проверить.

Я ушла добровольно. Жива. Прошу пока никому не сообщать о полученном письме. Помнит ли она материнский дорожный ларец и где он сейчас? Если не может ответить безопасно, пусть не отвечает. Если хочет уехать, я помогу.

Внизу добавила: «Вы завязали красную нитку на запястье, чтобы не забыть шерсть. Надеюсь, купили. Простите, что заставила вас волноваться».

Рейнар прочел только ту часть, которую я показала. Последние строки я прикрыла рукой.

Он не попытался заглянуть.

К вечеру приехали наши лошади.

Рута вошла во двор с таким видом, будто именно она организовала путешествие и теперь проверяла, все ли добрались. На гриве запуталась соломинка. Я сняла ее, провела ладонью по белой отметине и предложила кусочек хлеба.

Рейнар стоял у сарая, принимая повод своего коня.

— Вы хорошо держались на дороге, — сказал он.

— Рута держалась лучше.

— Я видел, как вы провели ее по настилу.

Я погладила теплую шею.

— Отец научил меня не тянуть за повод, когда ей страшно. Надо показать, куда ставить ноги.

— Полезное правило.

Я взглянула на него.

Он ничего не добавил.

Мы отвели лошадей под навес, вычистили сбрую и проверили подпруги. Я могла работать правой рукой, придерживая ремень локтем. Рейнар один раз предложил помочь, услышал отказ и занялся своим.

Тишина между нами постепенно переставала быть наказанием.

На следующий день я чинила платье.

Серо-зеленая нитка нашлась в старой коробке, где лежали пуговицы, обломок сургуча и маленький гвоздь. Разрыв на колене был неровным. Я вычистила засохшую землю, подложила изнутри кусочек ткани и стала шить мелкими стежками.

Из открытой двери доносились голоса.

Рейнар объяснял Торену, что поездку к дому Ровенов они обсуждают без него.

— У меня ранена рука, а не голова, — ответил Торен.

— Поэтому я и рассчитываю, что ты поймешь.

— Ты рассчитываешь, что я посижу на кухне, пока вы двое будете проверять, сколько людей Кроу умеют считать до трех.

Я замерла с иглой в пальцах.

Рейнар ответил не сразу.

— Я рассчитываю, что ты не потеряешь кисть из-за моего нетерпения.

— Из-за твоего нетерпения ее уже чуть не продырявили насквозь.

Тишина.

Я уколола палец и сунула его в рот.

— Да, — сказал Рейнар наконец. — Я должен был лучше проверить перевоз.

— Должен был. И я должен был осмотреть двор, а не смотреть на ее лошадь.

Торен вздохнул.

— Не делай из меня еще одного человека, за которого будешь решать до конца жизни только потому, что он уцелел рядом с тобой.

После этих слов я перестала притворяться, будто занята шитьем.

В коридоре показался Рейнар.

Он увидел мое лицо и понял, что я слышала.

— Торен сердится, — сказала я.

— Торен прав.

Это признание далось ему тяжело; я услышала по тому, как коротко он оборвал слова.

— Вы можете взять его с собой?

— Нет. Лекарь пока запрещает ездить верхом, а нам придется двигаться быстро. Но часть наблюдения и переписки он может организовать отсюда. Я должен был начать с этого, а не с приказа сидеть дома.

Я кивнула.

Рейнар посмотрел на платье.

— Вы привыкли чинить все сразу?

— Обычно я привыкла откладывать собственные вещи, пока не будет починено чужое.

Он провел рукой по затылку.

— Похоже, у нас будет много разговоров.

Я не поняла, почему от этой фразы стало тепло.

Может быть, потому, что он произнес ее без угрозы.

Во второй половине дня пришло первое подтверждение из писцовой конторы. Уведомление об отзыве доверенности принято в Ларене. Торговый дом запрашивал личное удостоверение моей воли через судебную канцелярию. До получения ответа спорные переводы обещали приостановить.

Приостановить — еще не вернуть мне доступ.

Тем не менее я перечитала сообщение дважды.

Впервые за много лет подпись под бумагой действительно что-то изменила в нужную мне сторону.

Рейнар прочел ответ стоя.

— Теперь Орсан знает, что вы действуете сами.

— Он и раньше знал.

— Раньше мог надеяться, что вы испугаетесь и вернетесь.

Я сжала письмо.

— Я боюсь и сейчас.

— Это не мешает ему терять власть над вашими счетами.

Днем я сходила с ним в контору подтвердить получение ответа. По дороге мы заметили человека, который слишком долго стоял возле лавки пряностей. Возможно, он выбирал товар. Возможно, ждал нас.

Рейнар не стал хватать его за воротник. Зашел со мной к меднику, вывел через боковую дверь во двор и попросил подождать у знакомого хозяина. Вернулся через несколько минут.

— Он ушел.

— Кто это?

— Не знаю. Запомнил лицо.

— Значит, дом уже несвободен?

— Дом никогда не был неприступным.

Мне вдруг стало досадно. Несколько ночей с собственным ключом, две чашки спокойно выпитой воды — и я уже успела принять это за конец опасности.

— Вы знали, что он может найти вас здесь.

— Да. Здесь нас видели городские служащие, есть соседи и стража. Напасть так же просто, как на пустой перевоз, не выйдет. Но Орсан может заплатить одному человеку, который постоит у лавки.

— Что будем делать?

— Менять время выходов. Не ходить одной. Проверить, куда он пошел, если появится снова. И не считать каждого покупателя его человеком.

Последнее было адресовано, кажется, нам обоим.

Когда мы вернулись, я долго смотрела на запертую калитку. Хотелось, чтобы дверь в мою комнату означала больше, чем способность закрыть дверь.

Рейнар остановился рядом.

— Вы можете уехать в другое место.

— Куда?

— Обсудим. Есть люди, которые примут вас без вопросов Орсана. Дорога потребует подготовки, но это возможно.

— А бумаги?

— Бумаги — отдельный вопрос.

От этого разделения стало тревожно. Если мое присутствие не требовалось как плата за спасение, приходилось самой решить, почему я остаюсь.

Я еще не была готова дать ответ.

— Сначала дождемся Илвы, — сказала я.

Рейнар не стал спорить.

Вечером шестого дня я впервые за все время села читать книгу, которая не имела отношения к делу.

Она стояла в шкафу в общей комнате, между справочником дорог и сборником распоряжений для пограничных постов. Потрепанная история морского путешествия, с полустертой позолотой. Корешок был подклеен грубо; на форзаце кто-то нарисовал корабль, похожий на сапог.

Рейнар вошел, когда я разглядывала рисунок.

— Торен? — спросила я.

— Я. В тринадцать лет.

— У вас была смелая кораблестроительная мысль.

Он забрал книгу, посмотрел и вернул.

— Зато корабль не утонул. До последней страницы доплыл.

Я перелистнула вперед.

— Вы и там рисовали?

— Не подсказывайте себе конец.

Я невольно улыбнулась.

Он сел у камина с письмами. Несколько минут мы занимались каждый своим делом. Я прочла страницу и вдруг заметила, что не помню половины текста, потому что прислушиваюсь к его дыханию.

Валент тоже бывал рядом молчаливым и довольным. Я не собиралась объявлять каждую спокойную минуту чудом лишь потому, что человек не причинял мне вреда.

Но рядом с Рейнаром мне хотелось говорить то, что приходило в голову, даже если это не было полезно.

— А почему вы перестали рисовать? — спросила я.

— Я видел свои рисунки.

Я рассмеялась.

Из кухни донеслось:

— Потому что я их видел!

Рейнар закатил глаза.

Смех прошел не сразу. Он оставил после себя легкость, которой я испугалась и все равно позволила остаться.

Ответ Илвы пришел на седьмой день.

Возчик привез узел с несколькими моими вещами — запасную сорочку, чулки, гребень и футляр с тонкими костяными лопаточками для работы. Под ними лежала записка.

Я узнала твердый почерк еще до того, как развернула лист.

«Девочка моя, шерсть купила».

У меня задрожали губы.

Илва сообщала, что ларец стоит в верхней кладовой, но вещи уже начали перебирать. Валент объяснил слугам, что готовит дом к моему возвращению и хочет избавить меня от тяжелых воспоминаний. Старую мебель, дорожные сундуки и часть книг собирались вывезти на склад для оценки.

Опись намечена на следующий день.

На двадцать первое мая.

На день моей свадьбы.

Внизу Илва приписала: «Прачечная дверь открывается после утреннего белья. Но теперь до полудня во дворе человек Кроу. Я могу отвести его к угольному сараю ненадолго. Одна не приходи».

Я положила письмо на стол.

Рейнар прочел его молча.

До этого момента ларец существовал для меня почти так же, как в памяти: темная вещь в тихой кладовой, которую никто не трогал годами. Я уже изменила настоящее. Теперь настоящее добралось до вещей, на которые я рассчитывала.

— Сегодня выезжаем? — спросила я.

Рейнар посмотрел на окно, за которым темнел сад.

— Сегодня готовим все до конца. Ночью выедем. Подойдем к городу утром.

Я подала ему нарисованный план.

Рука больше не дрожала.

Это не значило, что я перестала бояться. Просто теперь страху нашлась работа.