Глава 5. Дом, из которого я ушла

На рассвете двадцать первого мая я сидела под навесом придорожной кузницы и вытряхивала камешек из сапога.

В этот час в другой жизни Илва раскладывала на моей кровати свадебное платье.

Я помнила его пуговицы. Маленькие, обтянутые молочным шелком; застегнуть самостоятельно можно было только первые три. Остальные находились на спине. Мама однажды сказала бы, что одежда, для которой нужна постоянная помощь, плохо подходит для повседневной жизни. Но в тот день я считала это красивым.

Сейчас на мне было синее платье, поверх него — темный плащ. На колене серого, оставленного в Риане, лежала моя неровная заплата.

Камешек выпал на ладонь.

Я бросила его в грязь.

Рейнар вернулся от колодца, протянул мне кружку и присел рядом.

— До условленного часа еще немного. Можете поспать.

— Если усну, потом не встану.

— Встанете. Я разбужу.

Я покачала головой и отпила воды.

Ночью мы дважды останавливались дать лошадям отдохнуть. Дорога, знакомая еще с поездок к отцу, казалась другой: в темноте исчезали дома, оставались только запахи и неровности под копытами. Возле поворота к Старому перевозу я так сильно натянула повод, что Рута недовольно мотнула головой.

Рейнар ничего не сказал. Просто поехал чуть ближе.

Теперь за низкой крышей кузницы светлело небо, и я пыталась убедить себя, что усталость не обязательно означает беспомощность.

Рейнар развернул узел с хлебом.

— Поешьте.

— Я не хочу.

— Нам нужно несколько часов без остановки на обед.

Я взяла кусок.

Он не стал следить, как я жую, а занялся сбруей. Я была благодарна ему за эту небольшую, очень нужную невнимательность.

К городу мы подошли с хозяйственным обозом. У ворот никто не рассматривал мое лицо дольше обычного. Наверное, я не походила на изображение исчезнувшей невесты, которую следовало искать в дорогом сером платье с растерянным выражением глаз.

За воротами мы свернули в переулок к двору прачечной.

Женщина, передавшая письмо Илве, ждала у тележки с чистым бельем. Крупная, краснорукая, с мокрыми до локтей рукавами. Она посмотрела на меня без любопытства.

— Госпожа Ренн велела не задерживаться. В доме с утра люди.

— Опись?

— И опись. И цветы привезли.

Я замерла.

Рейнар, стоявший рядом, посмотрел на меня.

— Сегодня должна была быть свадьба, — сказала я.

Женщина поджала губы.

— Значит, цветам придется подождать.

Она сунула мне в руки пустую корзину.

Мы еще раз повторили условие. Я входила с бельем, встречалась с Илвой и выясняла, можно ли добраться до кладовой. Если во дворе стояло слишком много людей, уходила сразу. Рейнар оставался в служебном переулке, у повозки, на которой можно было вывезти тяжелый ларец. Оттуда он видел высокое окно лестницы.

Одна открытая ставня означала, что все идет как договорились.

Белая ткань снаружи — выход через сад.

Если к оговоренному часу меня не было, он должен был подойти к прачечной двери и узнать у Илвы причину. Мы не собирались испытывать, насколько эффектно дракон умеет ломать чужой дом.

— Если ларец перенесли, — сказал Рейнар, — не ищете его по всем комнатам.

— Возвращаюсь и говорю вам.

— Если Илва не сможет выйти?

— Сначала выясняем, что мешает. Не оставляем ее с готовым обвинением.

— Если встретите Орсана?

От одного имени пересохло во рту.

— Ухожу, если могу. Если не могу — выигрываю время и иду к выходу.

— Не пытаетесь получить признание.

Я подняла глаза.

— Я не рассчитываю, что он объяснит мне все в прихожей.

Рейнар посмотрел на меня серьезно.

— Иногда человеку очень хочется задать один вопрос.

Я знала, какой вопрос он имеет в виду.

Как ты мог?

Я уже произнесла его однажды. Ответ не помог мне выжить.

— Не буду, — сказала я.

Прачка повязала мне на голову простой платок. Я придержала корзину правой рукой.

— Пойдемте, госпожа.

— Аделина, — сказала я.

Она посмотрела на меня и чуть пожала плечами.

— Пойдемте, Аделина.

Служебный вход выглядел до боли знакомо.

У нижней ступени вырос пучок травы. На косяке темнела царапина, которую оставили, когда вносили новый шкаф. От кухни тянуло теплым тестом.

Я ожидала, что дом встретит меня чужим.

Он пах домом.

От этого стало гораздо хуже.

Прачка постучала ногой в дверь, потому что руки были заняты. Нам открыл молодой помощник повара, бросил взгляд на корзины и отошел.

— На обычное место.

Я вошла следом, опустив голову.

Из кухни донеслось:

— Больше булочек не надо. Сколько раз говорить, гостей не будет!

— А продукты куда?

— Мне откуда знать?

Мой несостоявшийся праздник превращался для кого-то в лишние яйца, сливки и ненужную работу.

В прачечной Илва стояла у стола.

Сначала я увидела только ее руки. Они разглаживали край простыни, хотя ткань и без того лежала ровно. Красной нитки на запястье уже не было.

Потом она подняла глаза.

— Поставьте сюда, — сказала обычным голосом.

Я поставила корзину.

Прачка вышла проверить тележку и закрыла за собой дверь.

Илва подошла ко мне вплотную.

— Живая.

Это было не вопросом.

Я кивнула.

Она коснулась моего лица двумя пальцами — так, словно я все еще была девочкой, вернувшейся после падения с дерева.

— Илва…

— Потом, — сказала она. — Потом наговоримся.

Но все-таки обняла меня. Крепко, на один короткий вдох.

Я прижалась лбом к ее плечу. От передника пахло мылом и сушеной мятой.

Шесть лет я представляла, как возвращаюсь в какую-нибудь утраченную минуту. Никогда не думала, что в этой минуте придется так спешить.

Илва отступила.

— Ларец наверху. Я сдвинула ширму. Дверь не заперта. Во дворе один человек, другого отправили за учетчиком. Господин Орсан в кабинете.

— Он здесь?

— Приехал до завтрака. Сказал, что в такой день не может оставить дом без присмотра.

Я почувствовала, как под юбкой задрожали колени.

Илва взяла меня за локоть.

— Посмотри на меня.

Я посмотрела.

— Он не знает, что ты здесь. Ты пришла за своей вещью. Я отнесу ключи в угольный сарай и попрошу человека помочь проверить замок. У тебя будет время подняться.

— А вы?

— Я вернусь сюда.

— Вам нужно уйти со мной.

Она поджала губы.

— Я еще не закончила…

— Илва.

Я редко называла ее по имени таким тоном. Обычно она останавливала им меня.

— После того, что вы уже сделали, оставаться опасно.

Она посмотрела на мою перевязанную руку.

— Что с тобой случилось?

— Я расскажу. Когда выйдем.

Илва вздохнула.

— Узел под столом. Я все-таки не совсем старая дура.

Я улыбнулась, хотя губы дрожали.

Она поправила мне платок и вышла.

Я считала до тридцати, глядя на край простыни. Потом взяла пустую корзину и пошла к лестнице.

Проход мимо кабинета занимал меньше десяти шагов.

Дверь была приоткрыта.

Я услышала голос Валента.

— Не следует винить госпожу Ровен. Она потеряла отца и попала под влияние человека, который умеет использовать чужое горе.

Мой шаг сбился.

— Конечно, господин, — ответил управляющий.

— Я прошу только об осторожности. Если она появится одна, не пугайте ее. Предложите поесть, позовите Илву. И сразу пришлите за мной.

— Она направила отзыв доверенности.

— Именно поэтому особенно важно убедиться, что ее не принуждали.

Я остановилась у стены, за выступом шкафа. Ладонь так сильно сжала ручку корзины, что треснул прутик.

— До решения канцелярии деньги выдавайте только на хозяйство, — продолжал Валент. — Личные просьбы госпожи передавайте мне. Письма тоже. Не нужно, чтобы она снова связалась с теми, кто подверг ее опасности.

— Разумеется.

— И не говорите при ней об отмене свадьбы. Женщины порой произносят сгоряча то, о чем потом мучительно жалеют.

Я закрыла глаза.

Тот же голос.

Та же мягкость, с которой он объяснял мне, почему лучше не отвечать Инге сразу. Почему большой заказ утомит. Почему управляющий неправильно поймет, если хозяйка придет без предупреждения.

Тогда я считала, что он знает меня лучше, чем я сама.

Теперь слышала, как он заранее лишает веса любое мое слово.

В кабинете скрипнуло кресло.

Я пошла дальше.

Не побежала. Не обернулась.

У двери на лестницу сердце колотилось так сильно, что я едва расслышала шаги служанки. Успела отвернуться к бельевому шкафу и поднять корзину, будто искала место.

Девушка прошла мимо, не взглянув мне в лицо.

Я поднялась наверх.

Третья ступень скрипнула.

Я знала об этом и все равно наступила на нее.

На площадке пришлось остановиться, прижать ладонь ко рту и дождаться, пока дыхание станет тише.

Высокое окно было закрыто. Я отодвинула одну ставню. В щели между домами виднелась часть переулка и край повозки.

Рейнара я не увидела.

Это не означало, что его там не было.

Я повернулась к кладовой.

Запах старого дерева встретил меня у порога. Зимние ширмы стояли у стены. На полу лежал свернутый ковер, возле него — корзина с пустыми рамами. Материнский ларец находился за дорожным сундуком, так низко, что пришлось опуститься на колени.

Я узнала латунный уголок.

Провела по нему пальцами.

Еще в прошлой жизни один крепеж болтался. Теперь он тоже был свободен; винт потеряли задолго до моей свадьбы.

Я отодвинула сундук и взялась за ларец.

Боль прострелила левое запястье.

Я отпустила дерево, переждала, потом вынула из корзины широкую полотняную петлю, приготовленную дома у Рейнара. Продела под дно. Теперь можно было тянуть, не выворачивая руку.

Ларец оказался тяжелее, чем я помнила.

Конечно. В прошлой жизни мне помогли принести его вниз.

Я поставила его на край ковра, проверила замок. Он был закрыт, но ключ находился в маленьком боковом углублении, где мама всегда его оставляла, собираясь в дорогу.

Я почти рассмеялась от нелепой радости.

Есть вещи, которые оставались на своих местах.

На лестнице раздались голоса.

— Начнем сверху. Все, что не относится к текущему хозяйству, в опись отдельно.

Я застыла.

Учетчик приехал раньше.

Первое желание было открыть ларец сейчас, выдернуть стенку, схватить бумаги и бросить остальное. Быстро, пока еще можно.

Я посмотрела на тонкую щель под латунной планкой.

Если дернуть неправильно, дерево расколется. Если листы прилипли, они разорвутся вместе с подкладкой. И главное — Рейнар будет ждать меня у одной двери, пока я полезу в другую.

Я закрыла ключом замок.

Потащила ларец к окну.

На середине пути зацепилась подолом за рамку и едва не упала. Остановилась, освободила ткань, заставила себя не дергать.

До лестничной площадки было несколько шагов. Я выглянула.

Мужчины остановились этажом ниже. Учетчик задавал вопрос о серебряных подсвечниках. Кто-то отвечал, что один подсвечник давно у чинильщика.

Я открыла вторую ставню и вывесила белую тряпку.

На улице никто не закричал и не замахал руками. Через несколько ударов сердца край повозки исчез из моего поля зрения.

Рейнар увидел.

Я опустилась на корточки у ларца и впервые за последние минуты сумела вдохнуть глубоко.

Голоса приближались.

Я вернулась в кладовую и прикрыла дверь, оставив щель. Ларец теперь стоял у порога; скрыть его уже не получалось. Можно было задвинуть за ковер, самой спрятаться между ширмами и ждать. Я представила, как учетчик двигает одну из них, а я сидю за ней на корточках с корзиной, и едва не рассмеялась от ужаса.

— Верхнюю кладовую позже, — сказала Илва.

Ее голос прозвучал совсем близко.

— Почему позже?

— Потому что я просила сначала сверить серебро. Потом скажете, что не было второго подсвечника, а отвечать мне.

— У нас порядок…

— Вот и давайте по порядку. Что записано в нижней ведомости?

Мужчина раздраженно вздохнул.

Я услышала шорох бумаги.

Илва умела превращать любой разговор в обсуждение хозяйственной недостачи. В детстве мне казалось, что страшнее ее вопроса «А где второй?» не существует ничего на свете.

Теперь этот вопрос давал мне время.

Я подтащила ларец к узкому проходу за ширмами. Оттуда можно было выйти на старую лестницу, ведущую к зимней оранжерее. Ее почти не использовали: после маминой смерти растения убрали, а двери держали закрытыми от сырости.

Илва оставила ключ на гвозде.

Я нашла его не сразу. Пальцы скользнули по стене, задели штукатурку, нащупали холодное кольцо.

Замок поддался с таким громким щелчком, что я остановилась.

Голоса у главной лестницы стихли.

— Там окно, — сказала Илва. — Ветер хлопает.

— Надо закрыть.

— Я закрою.

Я втиснулась в проход и потянула ларец за собой.

На узкой лестнице пришлось спускать его по одной ступени, подкладывая сложенную ткань, чтобы дерево не стучало. Здоровая рука быстро устала. Лоб взмок. В какой-то момент я села на ступеньку, уперлась ногами и просто держала тяжесть, не зная, смогу ли сдвинуть ее еще раз.

Снизу тихо постучали.

Два коротких удара.

Я подняла голову.

— Аделина? — едва слышно позвал Рейнар.

Я выдохнула так резко, что заболело горло.

— Здесь.

Он открыл нижнюю дверь и посмотрел вверх.

На мгновение его лицо изменилось. Потом он поднялся на несколько ступеней, взялся за нижние ручки и сказал:

— По моей команде. Не раньше.

Я перехватила петлю. Вдвоем ларец сразу стал обычной тяжелой вещью.

Мы опустили его на каменный пол оранжереи. Я распрямилась, придерживая запястье.

— Учетчик раньше, — прошептала я. — Илва их задержала.

— Я понял. Выходим.

— Ее узел в прачечной.

— Она уже забрала.

— Вы ее видели?

— Да. Она открыла мне садовую дверь и вернулась за вами. Мы разминулись на лестницах. Должна спуститься сюда.

Из-за пыльных стекол виднелась полоска сада.

Сад был залит солнцем.

Там стояли скамья, на которой мама читала, две круглые клумбы и груша. Та самая груша, живая, с белыми лепестками под стволом. В первой жизни Валент велел спилить ее осенью после свадьбы: ветви царапали окно, а он будто бы беспокоился за мой сон.

Я смотрела на дерево и никак не могла отвести глаза.

— Аделина.

Рейнар произнес мое имя тихо, но я вздрогнула.

— Иду.

В коридоре раздались шаги.

Илва появилась в двери с небольшим узлом под мышкой. На ней был другой передник, темный, дорожный.

— Быстро, — сказала она. — Он отправил за мной.

— Кто?

Она посмотрела на меня, и я перестала спрашивать.

Мы вышли в сад.

Рейнар нес ларец. Илва шла впереди к маленькой калитке в стене. Я держала ее узел и корзину, потому что руки должны были быть чем-то заняты.

Из открытого окна кабинета донесся голос Валента:

— Илва?

Она не обернулась.

— Илва, подойдите.

Я остановилась.

Рейнар тоже замедлил шаг, но не схватил меня и не потащил. Просто посмотрел.

Я сделала следующий шаг.

Валент не мог видеть нас из кабинета: между дорожкой и окном росли кусты. Мне хватило их обычной зеленой плотности, чтобы пройти еще несколько шагов и не оглянуться.

У калитки Илва выронила ключ.

Он упал в траву.

Все трое одновременно замерли.

В доме хлопнула дверь.

Я присела первой. Пальцы задели влажную землю, прошлогодний лист, камешек. Ключ лежал у самого основания стены. Я подняла его, передала Илве.

Она вставила его в замок с первой попытки.

За стеной стояла повозка.

Возчик смотрел прямо перед собой. Когда Рейнар передал ларец, он только откинул рогожу и подвинул пустой ящик. Я помогла Илве забраться, потом села рядом.

Рейнар устроился у заднего борта.

Повозка тронулась.

Я смотрела на калитку, пока ее не закрыл поворот. Мне казалось, сейчас распахнется дверь, выйдет Валент и скажет: «Аделина, не устраивай сцен».

Никто не вышел.

На мостовой мерно стучали колеса.

Илва положила ладонь мне на колено.

— Дыши, — сказала она.

Я попробовала и поняла, что действительно почти не дышала.

В первой жизни в этот день я вышла из дома с мужем, под цветами и поздравлениями, уверенная, что впереди наконец будет спокойная жизнь.

В этой — сидела между прачкой и старым ларцом, в чужом платке, и дрожала так, что звенели зубы.

Я знала, какой из двух уходов был правильным.

В прачечной нас ждали лошади.

Возчик не стал брать плату с Илвы.

— С господином уже рассчитались, — сказал он.

Я посмотрела на Рейнара. Он заметил, но вопрос оставил на потом.

Мы не поехали прямо к Риану. Сначала сменили двор, дали пройти двум обозам и дождались человека, который прошел по соседним улицам, проверяя, нет ли за нами наблюдения. Это заняло почти час.

Мне хотелось открыть ларец немедленно.

Рейнар видел, как я смотрю на застежку.

— Он не исчезнет за полчаса, — сказал он.

— Уже однажды почти исчез.

— Сейчас стоит перед вами.

Я положила ладонь на крышку.

Дерево было теплым от солнца.

Илва сидела на перевернутом ведре и смотрела на нас по очереди. Когда Рейнар отошел к воротам, она негромко спросила:

— Это он?

Я кивнула.

— Которого ты считала…

— Да.

Она долго молчала.

— Я слышала в доме, что он тебя удерживает.

— Я знаю.

— Не удерживает?

— Нет.

— И вчерашнее письмо сама писала?

— Сама.

Илва провела пальцами по узлу передника.

— Тогда скажи мне прямо. Домой ты сегодня не вернешься?

— Сегодня не вернусь. К Валенту — никогда.

Она всмотрелась в мое лицо.

Кажется, впервые увидела там что-то, чего раньше не знала.

— Хорошо, — произнесла она.

Только одно слово.

Мне захотелось снова уткнуться ей в плечо.

Вместо этого я спросила:

— У вас есть куда уехать?

— У племянницы в Нижних садах найдется место. Муж ее давно просит помочь с детьми, да я все считала, что здесь без меня не обойдутся.

— Я заплачу за дорогу.

— С каких денег?

Я замолчала.

Она вздохнула.

— Вот сначала верни свои деньги. Потом будешь распоряжаться.

Рейнар подошел с двумя кружками воды.

— Дорога уже оплачена, — сказал он. — До Риана едем вместе. Оттуда вас встретят, если дадите адрес.

Илва приняла кружку, но не поблагодарила сразу.

— Вы это за нее решаете?

Я едва не поперхнулась.

Рейнар посмотрел на нее. Потом на меня.

— Нет. Предлагаю способ, при котором ей не придется сегодня продавать серьги.

Я машинально коснулась уха. Серег на мне не было; они лежали в сумке.

Илва коротко кивнула.

— Тогда адрес дам.

Когда она отвернулась, я увидела, что Рейнар сдерживает улыбку.

— Не смейтесь, — шепнула я.

— Даже не думаю.

— Именно думаете.

— Немного.

До ночлега мы добрались медленно.

Для Илвы наняли место в хозяйственной повозке. Я ехала рядом на Руте, Рейнар несколько раз менял положение в небольшой группе, проверяя дорогу. Ларец лежал под старым одеялом, закрепленный ремнями. Я смотрела на него чаще, чем следовало.

К вечеру запястье разболелось. На колене снова проступило пятно — старая ссадина разошлась, когда я тащила ларец по лестнице.

Я попыталась спрятать испачканный подол.

Рейнар заметил.

— В следующий раз говорите раньше.

— Я не знала, что там кровь.

— Я не про кровь. Вы уже час держите руку так, будто она чужая.

Я хотела ответить резко, но устала настолько, что смогла только признать:

— Болит.

Он помог мне спешиться, поддержав за здоровую руку. Не поднял как беспомощную вещь. Просто дал опереться, пока я переставляла затекшую ногу.

В комнате постоялого двора Илва заставила меня сесть и принесла холодную воду.

— На собственной свадьбе ты бы выглядела свежее, — проворчала она, снимая повязку.

Я посмотрела на нее.

Она замерла.

— Прости. Глупость сказала.

— Нет, — ответила я. — На собственной свадьбе я тоже очень устала.

Илва подняла глаза.

Я быстро добавила:

— Устала бы. От всех этих приготовлений.

Она ничего не спросила, но взгляд ее стал тревожнее.

После ужина Рейнар принес ларец в нашу с Илвой комнату и поставил на стол. Мы закрыли дверь. За окном зажегся фонарь, оранжевая полоса легла на потемневший лак.

Я вынула ключ.

Замок повернулся легко.

Внутри лежали дорожная чернильница, свернутый кусок промокательной ткани, коробочка с песком и отцовская печатка. Все, как я помнила.

Я коснулась печатки.

На ручке осталась потертость от большого пальца. Отец держал ее под небольшим углом, и оттиск иногда выходил смазанным справа.

— Он брал этот ларец на склады? — спросил Рейнар у Илвы.

— Последние месяцы часто. Говорил, там за столом сидеть удобнее, чем на коленях писать.

— После его смерти вы переставляли содержимое?

— Нет. Только протерла снаружи. Хотела убрать чернила, чтобы не пролились, но крышка была закрыта. Так и оставила.

Я осмотрела переднюю стенку.

Синяя ткань вздулась у края. Дерево покоробилось раньше, чем я думала. В первой жизни повреждение казалось следствием долгих лет в кладовой; теперь стало ясно, что сырость попала внутрь еще до отцовской смерти или вскоре после нее.

Я провела лопаточкой под тесьмой.

Материя чуть отстала.

— Сейчас не надо тянуть, — сказала я, больше себе, чем остальным.

Рейнар принес лампу ближе.

— Что потребуется?

— Свет. Ровный стол. Сухая бумага для прокладок. И время.

Я уже видела край листа в узкой щели.

Так близко.

В первой жизни я выдернула панель, потому что не знала, что внутри. Один угол порвался. Я вспомнила неровный клочок, который потом подбирала с ковра, и убрала руку.

— Завтра, — сказала я. — В Риане. Здесь слишком темно.

Рейнар накрыл чернильницу крышечкой.

Он ни разу не попросил поторопиться.

Весь вечер я ждала, что он спросит: а вдруг там ничего нет? Или потребует показать хотя бы одну строку, чтобы убедиться, что не зря рисковал.

Он этого не сделал.

Когда мы остались с Илвой, она долго перебирала край одеяла.

— Я не все понимаю, — сказала наконец.

— Я тоже.

— Но сегодня ты не осталась, когда он позвал.

Мне не потребовалось уточнение, о ком она говорит.

— Нет.

Илва кивнула.

— Хорошо.

Утром мы выехали рано. Дорога прошла без происшествий, и это показалось почти неправдоподобным. Я несколько раз ловила себя на том, что жду беды за каждым поворотом, словно мир обязан вознаградить осторожность новой опасностью.

В Риане Торен встретил нас у ворот.

Посмотрел на ларец, на Илву, на мой подол.

— Все целы?

— В пределах разумного, — ответил Рейнар.

— Значит, не все.

Он помог открыть ворота здоровой рукой и принял у меня повод Руты.

— Вы сообщили об изменении? — спросил тихо, пока Рейнар занимался повозкой.

— Да. Через окно.

Торен кивнул.

— Хорошо.

От его сдержанного одобрения я почувствовала больше, чем от любого торжественного обещания доверять.

Следующий день ушел на то, чтобы устроить Илвин отъезд и подготовить стол.

Она написала племяннице. Ответ доставили с ближним почтовым рейсом: за ней могли приехать через два дня. До этого Илва объявила, что раз уж находится в доме, не станет смотреть, как трое взрослых людей питаются неизвестно чем.

Торен сразу поддержал ее.

Рейнар предупредил, что продукты может купить сам.

— Я вижу, — сказала Илва, глядя на мешок лука.

Я рассмеялась впервые с утра свадьбы.

Стол для работы поставили в комнате с самым ровным светом. Рейнар перенес свои бумаги в кухню. Я возразила, но он показал на окно.

— Вам нужен свет. Моим счетам достаточно того, что я их вообще открываю.

Я накрыла стол чистым полотном, разложила инструменты, проверила, нет ли на ткани песчинок. Илва принесла сухие листы для прокладок. Торен нашел две гладкие доски.

Ларец больше не выглядел тайником из страшного воспоминания.

Он стал работой.

На одиннадцатый день я сняла переднюю панель.

Не сразу. Сначала ослабила тесьму, потом тонким инструментом освободила край ткани. Старый клей крошился под пальцами. В одном месте пришлось остановиться и подождать, пока древесина перестанет сопротивляться.

Рейнар стоял у окна.

Я могла попросить его выйти.

Не попросила.

За панелью лежал плоский сверток, стянутый потемневшей ниткой.

Отцовская рука. Даже узел был его: он всегда делал одну петлю слишком длинной.

Я перерезала нитку и развернула верхний лист.

Первые строки сохранились хорошо.

«Астену следует доверять. Если со мной что-либо произойдет, мои выводы о поставках останутся в силе».

Я не стала читать дальше.

Подняла голову.

Рейнар смотрел не на бумагу, а на меня.

— Здесь, — сказала я.

Голос получился чужим.

Он подошел к столу.

Я повернула лист так, чтобы ему было видно. Он наклонился, не касаясь бумаги, и прочел.

Никто из нас не произнес, что теперь все будет хорошо.

Находка не отменяла ни убийства, ни засады, ни моей подписи под чужой ложью. Но между воспоминанием и настоящим впервые лег предмет, который могли увидеть мы оба.

Рейнар выпрямился.

— Спасибо, что не стали открывать его на лестнице.

Я опустила глаза.

— Я хотела.

— Знаю.

Внизу Илва звала нас обедать. Торен отвечал, что человек имеет право не быть голодным строго по часам, и сразу после этого спрашивал, что приготовлено.

Я взяла второй лист.

Он прилип к узкой бумажной полоске. Я остановилась и аккуратно приподняла край лопаточкой.

Там сохранились дата, отметка почтовой артели и имя.

Каспар Ленд.

Рядом отец написал: «Передал запечатанным. Получение у Астена проверить лично».

— Вы получили этот пакет? — спросила я.

Рейнар посмотрел на дату.

— Нет.

Я еще раз прочла имя.

Валент никогда его не называл.