Глава 6. То, что осталось между строк

На следующее утро я испортила полосу чистой бумаги, потому что рука дрогнула над чернильницей.

Черная капля упала рядом с отцовским листом.

Не на него.

Я долго смотрела на это крошечное расстояние. Потом убрала чернила на другой стол.

В мастерской Инга всегда говорила, что осторожность должна быть устроена так, чтобы не зависеть от хорошего настроения рук. Я кивала, спорила, забывала. Теперь вспомнила ее голос с такой отчетливостью, что захотелось немедленно написать.

Не о погоне. Не о Валенте.

Просто спросить, как она живет.

Я взяла чистый лист, но отложила. Сначала нужно было закончить то, что уже лежало передо мной.

Бумаги из ларца занимали почти весь стол.

Два черновика писем, лист с выписанными возражениями поставщика, несколько накладных, заметки о весе и качестве кристаллов. От сырости пострадал правый нижний угол. Там, где листы прилегали друг к другу, чернила оставили зеркальные следы.

Я не пыталась сразу прочесть все.

Подписала маленькие полоски, обозначила порядок, в котором вынула бумаги, и положила каждую отдельно. Сохранила даже обрывок нитки. Раньше это было привычным началом работы. Сегодня любое движение сопровождалось мыслью: я держу то, чего не успел договорить отец.

От этой мысли пальцы становились неуклюжими.

Я закрыла глаза, выдохнула и начала заново.

Утром пришел писец, удостоверявший мои заявления. Рейнар заранее объяснил ему, что найденные бумаги могут иметь отношение к расследованию. Он осмотрел ларец, записал, кто и при каких обстоятельствах его открыл, выслушал Илву.

— Вы уверены, что после смерти господина Ровена никто не вскрывал внутреннюю стенку? — спросил он.

Илва покачала головой.

— Я уверена, что сама не вскрывала и не видела, чтобы это делал кто-нибудь еще. За каждым человеком в доме я не следила.

Мне понравился ее ответ.

Писец тоже записал именно его.

Он не объявил бумаги подлинными. Засвидетельствовал находку и состояние, перечислил присутствовавших. Я отдельно описала повреждения, которые уже имелись, и те места, где пришлось отсоединять ткань.

Пока я говорила, Рейнар стоял у двери.

Потом спросил:

— Нам нужны копии, которым можно будет доверять. Что для этого сделать?

Писец посмотрел на стол.

— Читаемые части переписать при мне. Неразборчивые не угадывать. Отметить их. Порядок листов сохранить. Подлинники убрать на хранение.

Торен принес стулья.

Работа заняла почти весь день.

Рейнар читал вслух, я сверяла, писец записывал. Иногда я останавливала обоих и рассматривала слово под увеличительным стеклом. Один раз мы втроем спорили, написано ли «шестнадцать» или «шесть».

Торен подошел, посмотрел и сказал:

— Здесь сумма по двум накладным. Их можно сложить.

Мы сложили.

Оказалось, шестнадцать.

— Я иногда пригождаюсь и без меча, — заметил он.

— Запомним этот день, — ответил Рейнар.

Я улыбнулась, не отрываясь от бумаги.

К вечеру удалось прочесть лист с возражениями.

В самом верху, мелким отцовским почерком, стояло: «Из объяснений поверенного торгового дома Орсана. Проверить по первичным записям».

Ниже начинались знакомые фразы.

«Распоряжение Астена следует отменить».

«Дальнейшая проверка поставит под угрозу исполнение обязательств».

Я положила рядом судебную выписку.

Те же слова.

Другой голос.

Рейнар провел рукой по лицу.

— Значит, они взяли позицию Орсана и приписали ее вашему отцу.

— Здесь видно, что отец ее изучал. Для окончательного вывода нужны листы, которые предъявляли мне. Надо понять, что с ними сделали.

— Вы и теперь не скажете, что это подлог?

Рейнар сидел очень прямо. Весь день был терпелив, подавал нужные бумаги, не мешал, соглашался ждать. Теперь терпение истончилось, и я впервые увидела, насколько он устал от необходимости доказывать то, что для него давно было правдой.

— Я скажу, что содержание выписки противоречит найденным черновикам, — ответила я. — И что есть основание проверить подлинники обвинения на составление из разных частей. Если я сейчас назову точный способ, а он окажется другим, Орсану будет за что зацепиться.

Рейнар отвел взгляд.

— Да.

— Я понимаю, что вам хочется услышать другое.

— Мне хочется, чтобы это закончилось.

— Мне тоже.

Он коротко кивнул.

Мы вернулись к работе.

Позже, когда писец ушел, Рейнар принес еще одну папку.

Она была старая, с залоснившимися завязками. Внутри лежали копии рапортов, ответов, распоряжений. Среди них — тонкий сероватый кристалл длиной с мой палец, завернутый в кожу.

— С перевала, — сказал он.

Я не стала брать его сразу.

— Опасно?

— Сейчас нет. Он выработан. И расколот.

На одной стороне проходила темная трещина.

Я осторожно коснулась гладкой поверхности.

— Вы говорили, что из-за них закрыли путь.

— Из-за того, что случилось с опорами. Кристаллы держали защитные крепления на осыпном участке. По документам они должны были выдерживать нагрузку весь сезон. Эти не выдержали и двух недель.

Рейнар сел напротив.

Впервые я услышала о перевале не из обвинительной выписки и не из короткой фразы, брошенной между срочными делами.

Он рассказал о телегах, которые пускали по одной. О старшем мастере, дважды жаловавшемся на неравномерное свечение опор. О дождях, из-за которых любой мелкий сбой выглядел естественным.

— Я приказал провести дополнительную проверку, — сказал Рейнар. — Но дорогу сразу не закрыл. Рассчитывал дождаться утреннего осмотра.

— Что произошло ночью?

Он посмотрел на кристалл.

— Обвал на нижнем повороте. Там оставались двое рабочих и возчик, которого задержали из-за сломанной оси. Успели вытащить только возчика.

Я не сказала, что он не виноват.

Он рассказывал не для того, чтобы я облегчила ему этот счет.

— После этого закрыли?

— Сразу. А через три дня приехал поверенный Орсана. Объяснил, что я лишил заработка перевозчиков, задержал коронный груз и подорвал доверие к поставкам. Он умел считать убытки до последней медной монеты.

Рейнар поднял глаза.

— И часть убытков была настоящей. Люди стояли на дороге. Скоту не хватало корма. Объезд занимал несколько дней. Я понимал, что делаю, когда держал проход закрытым.

— Но открыть его было нельзя.

— Без замены опор — нельзя.

Он переложил бумаги.

— Я ошибся раньше, когда принял устное заверение поставщика, что мерцание допустимо. Попросил его повторить письменно, но не дождался ответа. Решил, что мастер перепроверит утром. За этот промежуток погибли люди.

В голосе не было ни привычки героически страдать, ни попытки снять с себя все одним признанием.

Мне стало страшно близко его нежелание смотреть на тот короткий промежуток, в котором еще можно было поступить иначе.

— После отстранения вы встретились с отцом?

— Зимой. Он сам запросил материалы о закупках. Я привез сохранившиеся ведомости, назвал мастеров, объяснил, где мои собственные решения требуют проверки. Ваш отец не обещал оправдать меня.

Я улыбнулась грустно.

— Это на него похоже.

— Он сказал: «Если вы правы, вам пригодятся точные цифры. Если нет, тем более».

Я услышала отца.

Не в подложной цитате, не в воспоминании о похоронах. В короткой раздражающей фразе, которой он мог ответить и мне, и командору.

Слезы выступили так быстро, что я не успела отвернуться.

Рейнар замолчал.

Я покачала головой.

— Продолжайте.

Он рассказал о двух встречах в Ларене. О том, как отец нашел несоответствие между сортом кристаллов в закупочной книге и тем, что поступало на перевал. О накладных, в которых вес совпадал, а обозначение качества меняли на промежуточном складе.

Я подвинула к нему один из листов.

— Здесь отец подчеркнул номер партии.

Рейнар посмотрел и достал из папки свою ведомость.

Номера совпали.

Некоторое время мы молча смотрели на две бумаги.

Отец не просто верил Рейнару. Он проверял.

И нашел достаточно, чтобы продолжить.

— Кристалл можно приложить к делу? — спросила я.

— Как образец, который хранился у меня. Но один мой осколок ничего не решит. Нужны записи выдачи, заключения мастеров, другие образцы, если они остались.

Я положила кристалл обратно в кожу.

Теперь я понимала его оговорки так же хорошо, как он должен был понимать мои.

Вечером за Илвой приехал муж племянницы.

Она собрала вещи быстро. Перед уходом проверила повязку Торена, показала Рейнару, где стоит крупа, и сообщила мне, что гребень следует хранить у зеркала, а не среди инструментов.

Мы вышли проводить ее до повозки.

Я держала в ладони несколько оставшихся монет.

— Возьмите.

Илва закрыла мои пальцы.

— Ты мне задолжала жалованье за прошлый месяц. Вот когда сможешь его выплатить, отдам расписку как положено.

— Я серьезно.

— И я серьезно. Не надо превращать двадцать лет работы в милостыню.

Мне стало стыдно.

— Хорошо. Я запомню.

Она обняла меня, уже не торопясь.

— Ешь. Спи. И если понадоблюсь, пиши. Только без таких приключений, как сегодня.

— Постараюсь.

— Вот это честный ответ.

Повозка уехала.

Я еще немного постояла у ворот.

Рейнар не спрашивал, о чем я думаю. Я сама сказала:

— Мне хочется рассчитаться со всеми сразу.

— У нас хватит времени обсудить расходы.

— Я не только о деньгах.

Он посмотрел на меня внимательно.

— Я понял.

Я не стала продолжать. Тогда мне еще казалось, что если найти достаточно большой полезный поступок, все в конце концов уравновесится.

На четырнадцатый день подлинники отнесли на хранение в писцовую контору.

Пакет опечатали при нас. В расписке стоял перечень листов и состояние поврежденных углов. Получить его могла я лично; Рейнар оставался свидетелем сдачи, но не распорядителем.

Одну заверенную копию отправили Весте Ларн по уточненному служебному адресу, приложив наши заявления и сведения о Каспаре. Вторую оставили для работы. Короткое извещение о существовании материалов ушло отдельной почтой.

Я проверила адрес трижды.

Рейнар не поторопил.

Когда пакет исчез в почтовой сумке, мне впервые стало легче от того, что важная вещь находится не рядом со мной.

В тот день я вернулась домой без привычного желания немедленно проверить замки.

На столе остались рабочие копии. Подлинники лежали в конторе, у нас была расписка, а сведения уже двигались по двум разным дорогам. Опасность не исчезла, но ей стало труднее поместиться в одной моей сумке.

Рейнар посмотрел на меня у калитки.

— Хотите пройтись?

Я оглянулась на дом.

— Куда?

— За старую стену. Там выпас, сейчас пустой. Я собирался немного полетать.

Я, кажется, слишком быстро подняла голову.

Он заметил.

— Это предложение прогулки. Не осмотра достопримечательности.

— А если мне любопытно?

— Тогда предупреждаю: достопримечательность не умеет разговаривать в другом облике.

Я улыбнулась.

Мы вышли через небольшие ворота в стене. Торен остался дома с полученной почтой; перед уходом Рейнар назвал, куда мы идем и когда вернемся. Это прозвучало буднично, как любая договоренность двух людей, привыкших знать, где искать друг друга.

За стеной пахло влажной травой. Внизу тянулся луг, дальше темнела полоса деревьев. С городских ворот его хорошо видели дозорные. Скрыться здесь было трудно, и Рейнар не пытался.

— Нас заметят, — сказала я.

— Меня здесь знают. Обращение за стеной не запрещено. Если бы я собирался незаметно уехать, выбрал бы другое место.

— Я все еще думаю, что любой взгляд опасен.

— Некоторые просто любопытны.

Я посмотрела на мальчишку, замершего с ведром у дальнего забора.

Рейнар коротко махнул ему.

Мальчишка уронил ведро.

— Некоторые очень любопытны, — поправился Рейнар.

Я рассмеялась.

Он снял камзол, положил на сухой камень. Посмотрел на мое запястье.

— Устанете — садитесь здесь. Я ненадолго.

Я кивнула.

Валент обращался при мне несколько раз. Ему нравилось, когда смотрят. Нравилось на мгновение задержаться, расправить крылья так, чтобы свет прошел сквозь тонкие края, и потом подняться с оглушительным хлопком.

Рейнар просто отошел достаточно далеко.

Воздух над травой дрогнул.

Я не могла бы описать, в какой именно миг человеческий силуэт перестал быть человеческим. На мгновение мне показалось, что свет изогнулся, словно над раскаленным камнем. Потом передо мной стоял дракон.

Темная бронза чешуи. Светлее — складки под крыльями. Мощная шея, тяжелый хвост, которым он осторожно отодвинулся от каменной ограды.

Я невольно шагнула вперед.

Дракон повернул голову.

Глаза остались узнаваемыми не по чудесному знаку, а по вниманию. Он посмотрел на меня, затем на расстояние между мной и крылом, и чуть отступил.

Я поняла предупреждение и остановилась.

Он поднялся в воздух не сразу. Расправил крылья, проверил движение, потом оттолкнулся от земли. Трава легла под порывом ветра. Я прижала ладонью платок к волосам.

В небе Рейнар изменился еще раз.

На земле я видела тяжесть. В полете — уверенность, которую невозможно было принять за беззаботность. Он повернул над лугом, поймал восходящий поток и поднялся выше, пока стал темным широким силуэтом на светлом фоне.

Мне захотелось туда.

Желание было таким простым, что я удивилась. Без пользы, без необходимости спасти кого-то, без мысли о том, как это будет выглядеть.

Просто оказаться выше стены.

Я села на камень.

Дракон сделал еще один круг. Мальчишка у забора наконец поднял ведро и побежал куда-то, наверняка рассказывать, что видел Астена собственными глазами.

Через несколько минут Рейнар приземлился. Земля отозвалась глухим ударом. Он сложил крылья, и дрожь в воздухе скрыла его на короткое мгновение.

Потом ко мне подошел человек, с растрепанными волосами и травинкой на плече.

Он дышал чуть чаще обычного.

— Как достопримечательность?

— Очень убедительная.

— Приму как похвалу.

Я сняла травинку с его плеча, прежде чем успела подумать, уместно ли это.

Рейнар замер.

Пальцы остались в нескольких дюймах от его воротника. Я опустила руку.

— У вас… — начала я.

— Да. Я заметил.

Он не улыбался.

На секунду между нами возникло что-то совсем новое, и я торопливо перевела взгляд на сложенный камзол.

Рейнар надел его.

— Хотели бы полетать? — спросил он, уже спокойнее.

Я посмотрела на небо.

— Да. Но сейчас я бы боялась.

— Сейчас и не предлагаю. Для пассажира нужна упряжь и спокойное место для посадки. Лететь, вцепившись человеку в шею, неудобно обоим.

Я рассмеялась.

— Дракону.

— В том числе.

Мы пошли обратно.

На дороге он рассказывал, как однажды Торен согласился на короткий перелет и потом весь вечер доказывал, что нормальные дороги придумали люди с разумными представлениями о высоте. Я спросила, не сердится ли Торен, когда над ним шутят.

— Сердится, если шутят плохо.

— А вы хорошо?

— С его точки зрения — никогда.

Я слушала и понимала, сколько в этом человеке существует жизни, не имеющей отношения ни к моему предательству, ни к его опале. Привычки, старые разговоры, детские рисунки, удовольствие от ветра. Раньше он помещался в моей голове в одно страшное слово: погибший.

Теперь он шел рядом и спорил со мной о том, можно ли считать корабль похожим на сапог, если рисовавшему было всего тринадцать.

Мне нравился живой Рейнар.

Эта мысль была радостной и опасной.

На следующий день пришел ответ почтовой артели.

Торен позвал нас на кухню, где уже разложил письмо и свою первоначальную просьбу о проверке. Он отправил ее еще до того, как мы вынули все бумаги, указав имя Каспара и дату передачи пакета.

— Из списка разъездных он выбыл после смерти Ровена, — сказал Торен. — Остаток жалованья не получил. За ним обратилась жена.

— Где? — спросила я.

— В Вельске. Четыре недели назад. Деньги перевели через местное отделение артели.

Я почувствовала, как что-то быстро складывается в голове.

Вельск. Инга. Ее мастерская возле старых книжных рядов.

Рейнар увидел мое лицо.

— Вы знали, что он там?

— Нет. Я вообще не знала о Каспаре до ларца.

Я сказала это слишком резко и тут же смутилась.

Рейнар только кивнул.

— Хорошо. Значит, у нас нынешний след.

Торен постучал пальцем по письму.

— След жены. Не адрес Каспара. Она могла уехать дальше. Могла получить деньги для себя.

— Инга живет в Вельске, — сказала я. — Моя подруга. У нее переплетная мастерская. Они работают с почтой, получают книги, отправляют заказы.

Рейнар задумался.

— Вы можете ей написать?

Я посмотрела на письмо.

— Могу.

На этот раз я действительно написала.

Не спрятала просьбу за десятком пустых фраз. Сказала, что ушла от Валента до свадьбы, что со мной все в порядке настолько, насколько возможно, и что мне очень хочется ее увидеть. Спросила, есть ли у нее работа для пары упрямых рук.

Потом перечеркнула «пары» и добавила: «Одна пока ушиблена. Вторая старается за обе».

Я не стала спрашивать о Каспаре в первом же письме. Инга не обязана была после месяцев моего молчания немедленно становиться участницей чужого расследования.

Когда я запечатала конверт, Рейнар принес мне чашку.

— Вы улыбаетесь.

— Вспомнила, как она однажды выгнала заказчика.

— За что?

— Он попросил состарить семейную летопись так, чтобы его дед оказался знатнее, чем был.

Рейнар сел на край стола.

— И что она сказала?

— Что бумагу может сделать старше. Деда — умнее не обещает.

Он рассмеялся.

Я поймала себя на желании рассказывать еще, просто чтобы снова увидеть эту улыбку.

Вечером шестнадцатого дня мы закончили сверку последнего читаемого листа.

Торен ушел к лекарю. Снятые швы не означали, что рука зажила; ему назначили осторожные упражнения для пальцев, и он относился к ним как к личному оскорблению. Перед уходом он велел нам поесть до того, как забудем, зачем в доме кухня.

Мы забыли.

Когда я наконец отложила перо, за окном было темно. Лампа освещала круг на столе, все остальное терялось в полумраке. Рейнар читал перечень приложений, ведя пальцем по строкам. На рубашке у него осталось маленькое пятно муки: днем он пытался раскатать тесто для лепешек.

Я посмотрела на пятно и вдруг устала до невозможности.

— Хватит, — сказала я.

Он поднял голову.

— Что?

— На сегодня хватит. Я больше не различаю две соседние цифры.

Рейнар отложил лист.

— Согласен.

Я закрыла чернильницу. Он убрал бумаги в ящик. Несколько минут мы совершали простые движения, которые заканчивали рабочий день, и мне нравилось, что это получается без обсуждения.

На кухне нашлись сыр, хлеб и две холодные лепешки.

Мы ели у открытого окна. В саду пахло влажными листьями; где-то за стеной соседи спорили о том, кто забыл убрать ведро.

— По вашей классификации день прошел удачно? — спросил Рейнар.

— Ни одной испорченной страницы.

— Это высокая оценка?

— Очень.

Он кивнул с нарочитой серьезностью.

Я рассмеялась и поняла, что уже не слежу, как это выглядит.

Рейнар смотрел на меня.

Я замолчала.

— Что?

— Ничего.

— Вы так говорите, когда что-то есть.

Он опустил глаза на свою чашку.

— Я подумал, что вы редко смеетесь, когда в комнате нет Торена.

— Неправда. Я смеялась над вашим кораблем.

— Справедливое замечание.

Я улыбнулась.

Потом сказала то, о чем весь день старалась не думать:

— Мне понравилось смотреть, как вы летаете.

Рейнар поднял голову.

— Я заметил.

— И разговаривать с вами мне нравится. Когда речь не только о бумагах.

Он ничего не ответил сразу.

Это молчание отличалось от прежних. В нем не было проверки, не было счета за прошлое. Только осторожность, похожая на мою.

Я провела пальцем по краю чашки.

— Я не хочу, чтобы вы решили, будто я…

— Аделина, — остановил он меня. — Скажите то, что хотите. До того, как объясните все, чего не имеете в виду.

У меня перехватило дыхание.

— Я хочу поцеловать вас.

Он поставил чашку.

Очень тихо.

— Я тоже хочу.

На несколько ударов сердца мы остались сидеть друг напротив друга, и мне стало смешно от собственной неожиданной растерянности. Я умела прожить шесть лет брака. Умела бежать под стрелами, спорить с писцом, вынимать хрупкую бумагу из дерева. Но не знала, как пересесть ближе к мужчине, который только что сказал, что хочет меня поцеловать.

Рейнар встал.

Остановился рядом с моим стулом, протянул руку.

Я вложила в нее свою.

Он помог мне подняться. Большой палец прошел по костяшкам, осторожно, не задевая ушиб. Я могла рассмотреть светлые точки в его глазах и тонкую линию шрама у виска.

— Если передумаете… — начал он.

Я коснулась его щеки.

— Я скажу.

Рейнар наклонился.

Первое прикосновение было легким. Настолько, что я успела почувствовать собственное нетерпение и сама приблизилась еще.

Он выдохнул мне в губы.

Рука легла на спину, теплая через тонкую ткань. Я закрыла глаза и перестала думать о том, как стою, куда деть локоть, не слишком ли сильно держусь за его рубашку. Мне нравились его губы. Нравилось, что он не торопится и все же отвечает так, что сомневаться в желании невозможно.

Когда мы отстранились, я все еще держала его за ворот.

Рейнар посмотрел на мои пальцы и улыбнулся.

— Теперь у меня определенно есть пятно.

— Было и раньше.

— Вы давно заметили?

— После обеда.

— И молчали?

— Берегла ваше достоинство.

Он коротко рассмеялся, а потом коснулся губами моего лба. Не вместо поцелуя, а после, когда мы уже знали, что можем.

Я положила голову ему на плечо.

Несколько мгновений было очень хорошо.

Потом в груди поднялась знакомая тяжесть.

Я чуть отступила. Он сразу разжал руку.

— Мне нужно медленнее, — сказала я.

Рейнар кивнул.

— Мне тоже.

Я посмотрела на него с удивлением.

Он провел ладонью по моим волосам, убирая выбившуюся прядь.

— Я не хочу утром гадать, что между нами произошло.

Это я понимала.

— Тогда пусть пока произошло именно это.

— Поцелуй?

— Хороший поцелуй.

Он улыбнулся.

— Договорились.

Мы вернулись к столу и доели холодный хлеб. У меня горели щеки. У Рейнара был совершенно неубедительно спокойный вид.

Когда вернулся Торен, он посмотрел на нас, потом на две пустые тарелки.

— Чудо, — сказал он. — Поели.

Я уткнулась в чашку.

Ночью я не могла заснуть.

Вспоминала поцелуй, его ладонь на спине, собственное желание придвинуться ближе. Потом вспоминала первую жизнь и ждала, что радость оборвется привычным стыдом.

Стыд пришел.

Но радость не ушла.

Мне не пришлось выбирать между ними, чтобы признать: сегодняшний вечер мне дорог.

Утром Торен положил на стол короткую записку.

Ее передал человек, прежде работавший разъездным приказчиком на речных складах. Он утверждал, что видел Каспара после исчезновения и знает, под каким именем тот нанимается на работу. За сведения просил денег. Разговор предлагал устроить быстро, за городом, возле старой весовой.

— Почему не здесь? — спросил Рейнар.

— Говорит, не хочет попадаться на глаза людям Орсана.

Торен перевернул записку.

Внизу стояло условие: госпожа Ровен должна прийти к весовой одна. С ней он когда-то говорил у отца в конторе и ей доверяет больше, чем опальному командору.

Рейнар нахмурился.

Я перечитала строчку.

Вельск был далеко. Письмо Инге еще не успело вернуться. А здесь человек обещал назвать то, на поиски чего могли уйти недели.

— Я могу выйти первой, — сказала я. — Вам не придется показываться.

Рейнар посмотрел на меня.

Улыбки в его лице больше не было.