Глава 9. Милый котик (не гладьте)

Он наклонил голову, и лёгкая морщина пролегла между его бровей.

— А вы, — спросил он, и в его голосе прозвучало не просто любопытство, а что-то более острое, почти оценивающее, — кто вы?

— Виктория Эшфорд, — ответила я, делая шаг вперёд и ступая на траву. — Старшая сестра.

Его серые глаза прошлись по мне — от лица до пальцев, сжатых в карманах. Оценивающе. Изучающе. Как будто он пытался прочитать то, чего не было написано на моём лице.

— Вы не вылупили фамильяра? — спросил он, делая шаг ко мне. Не спеша. Плавно. Как хищник, который уже выбрал жертву, но пока наслаждается моментом.

— Вылупила, — ответила я.

— И где же он?

Я улыбнулась.

Медленно. Опасно. Так, как улыбается человек, который знает то, чего не знает никто в этой комнате.

Я запустила руку в глубокий внутренний карман пальто. Нюкс замер у меня на груди, и я почувствовала, как он взволнованно вздрогнул — его звёздная чешуя завибрировала в такт моему сердцебиению.

— Он не любит свет, — сказала я, не отводя взгляда от серых глаз Себастьяна. — Но для вас, мистер Монтгомери...

Пауза.

— Думаю, он может сделать исключение.

Я медленно вытащила руку из кармана.

В первый момент казалось, что я держу в ладони сгусток чистой, абсолютной тьмы — такой плотной, что она не пропускала ни единого луча. Но потом что-то изменилось.

Свет в саду начал искривляться .

Я видела, как солнечные лучи, падавшие на мою ладонь, вдруг свернули в сторону, словно испугавшись прикосновения. Воздух вокруг моей руки замерцал, затягиваясь тонкой рябью — как поверхность пруда перед землетрясением.

В саду воцарилась тишина.

Не просто тишина — звенящая пустота . Даже ветер замер. Птицы перестали петь. Слуги замерли с подносами в руках. Родители на балконе не дышали.

Нюкс развернулся.

Он выскользнул из моего кармана, как жидкая тень, и поплыл в воздухе — грациозно, плавно, почти лениво. Его тело, сжатое в тесном убежище, теперь расправилось. Он стал больше — размером с крупного кота, — и его чешуя, абсолютно чёрная, пила солнечный свет, не отражая ни капли.

А затем зажглись звёзды.

Вдоль его спины, от макушки до кончика хвоста, замерцали крошечные созвездия. Холодное серебро. Глубокий синий. Они сияли так ярко, что обожжённая трава под ними покрылась инеем, а воздух наполнился запахом озона.

Нюкс издал звук.

Низкий, резонирующий, вибрирующий — он не был похож ни на мурлыканье, ни на рык. Это была трель , чистая и звенящая, как бой далёких колоколов. Звук прошёл сквозь меня, заставляя сердце биться в унисон, и разлился по двору, заставляя каждого, кто его слышал, вздрогнуть.

Себастьян Монтгомери сделал резкий шаг вперёд.

Его знаменитая стоическая невозмутимость дала трещину. Глаза расширились. В них не было страха — только изумление, голодное, почти детское восхищение.

Он смотрел на парящее существо, и в его взгляде читалось то, что я уже видела однажды — в прошлой жизни, когда он смотрел на меня.

Только сейчас он смотрел на Нюкс.

И это было даже лучше.