Глава 12

Выбирать я не стал, потому что выбор этот был ложным.

Всю зиму и часть весны я собирал людей и всякому из них находил дело по руке. Ртищеву ворота и порядок, Сергею команду, Никитину палаты, Лемке весы. И если теперь я побегу сам, то окажется, что собирал я их зря.

Один человек в двух местах быть не может, зато десять человек могут.

Дальше я работал так, как работал в своём веке, когда в приёмный покой разом привозили целый автобус. Правило там одно и простое. Не бежать никуда самому, стоять на месте и раздавать.

— Как звать? — спросил я караульного.

— Фомой кличут, вашбродь.

— Слушай меня, Фома, и повторяй за мной вслух. Скачешь обратно. Антону Николаевичу Ртищеву от меня пять приказов. Первое. Людей выносить прежде всякого имущества. Второе. Кондрата и Устина нести на руках, Кондрата первым — он лежачий вовсе. Третье. Бочонок со спиртом выкатить из сарая и откатить за ворота, к канаве. Четвёртое. Куб залить водой, покуда медь не повело. Пятое. Послать в слободу к Миронычу, пусть подымает мужиков с баграми. Всё понял?

Фома повторил, сбившись на третьем.

— Ещё раз, с начала.

Во второй раз он не сбился.

— Ступай. Скажешь Антону Николаевичу, что распоряжается он, а не я, и что я приеду, когда смогу.

Тут ко мне протолкался Сергей.

Был он бледен, однако собран, и в тех самых зелёных очках, которые я ему и прописал.

— Я с ним, — сказал он коротко.

— Да. — Я взял его за плечо. — Отца твоего я в беде не оставлю. Сам знаешь. Ступай, этим ты поможешь и себе и Петру Кузьмичу. Будешь старшим над людьми. Антон Николаевич хром и ходить по головням не может, а команда в дыму нужна голосом. Сергей, слушай сюда. Никого в горящее строение по два раза не пускать. Живых людей у нас двое, остальное всё железо и дерево, наживём.

— Понял.

— И ещё. Никому из вас не входить в дым с сухой рожей. Мочите платки и вяжите на лицо, все до одного. Скажешь это Ртищеву моими словами, он поймёт.

Сергей кивнул и пошёл к дверям.

Оставалось добыть то, чего у меня под рукой не имелось. Инструменты, лекарства и вторые руки.

Обернулся я к Гагиной, стоявшей в двух шагах.

— Елена Кирилловна. Мне нужны два ваших человека и два экипажа. Немедля.

— Берите что хотите, — пролепатала она.

Вдова была в шоке от происходящего. И ещё не понимала, что тут происходит. Вернее… Делала вид, что не понимала.

Я же её подозревал. Сейчас подозревал всех и во всём.

— Первого гоните в Мариинскую. Спросить лекарского помощника Никитина, Алексея Степаныча, поднять его хоть с постели и везти сюда, а с ним взять мою сумку, она в лекарской, у окна, чёрная, с ремнём. Второго к аптекарю Лемке на Мещанскую. Разбудить и требовать рвотного, углю толчёного и крепкого чаю, сколько есть. Скажут «Салтыков велел», он поймёт с полуслова.

Гагина обернулась к дверям, и лакеи побежали прежде, чем она договорила.

— Что ещё? — спросила она. Совершенно покорно. И это мне показалось странным. Она была готова помочь мне. Хотя понимала, что я её подозревал.

— Зал. — Я поглядел ей в глаза. — Никого из дома не выпускать до утра. Ни единого человека, включая прислугу. Гостям скажете, что не отпускаете, покуда не станет ясно, что с бароном, это никого не удивит.

Она поняла всё мгновенно и, надо отдать ей должное, ни о чём не спросила.

— Дарья Гавриловна, Настасья Петровна. — Я не оборачивался, они и так стояли рядом. — Вы обе при мне. Больше никого возле Петра Кузьмича быть не должно.

И тут между мной и бароном возник тот самый, чёрт его хоть сотню раз раздери… Лекарь Красовский.

Он опустился на одно колено с той стороны, где я не мог его достать рукой, и в руке у него был раскрытый ланцет.

— Кровопускание, господа, и немедля, — объявил он громко для залы. — Тут всякая минута дорога, апоплексический удар не ждёт…

Что было в моей голове в ту секунду, я разбирал уже после.

У барона пульс сорок с провалами. Кровь в нём и так ходит вполсилы, и всякая отнятая унция становилась прямой дорогой к остановке сердца. А кроме того, этот человек стоял на коленях у моего больного с ножом в руке, и в дом он приехал незваным.

Тут я уже борюсь не с кровопусканием. Нет. Я давно понял, что в этом веке перебороть этот метод трудно.

Тут я борюсь лишь с одним человеком, который вздумал, что смеет лечить своими погаными методами близкого мне человека.

Барона Бутурлина, который мне чуть ли не вторым отцом приходится.

Нет, такого я не позволю.

Я ударил его по запястью ребром ладони.

Ланцет вылетел у него из пальцев, звякнул о паркет и отъехал под кресло, а Красовский отшатнулся, схватившись за руку. В зале ахнули так, что стало слышно музыкантов, забывших опустить смычки.

— Не подходите к нему, — сказал я. — Ни на шаг.

Он поднялся на ноги, и лицо у него сделалось сперва белым, потом пятнистым, и глядел он на меня долго.

Совсем недавно, на таком же вечере, у Загряжских, Ренар за меньшее натянул перчатку и бросил мне вызов при всех. Тот был врагом, у которого имелся хребет.

А этот стоял передо мной и молчал.

Он подобрал свой ланцет, обтёр его платком и отошёл к колонне, и я понял про него окончательно то, что раньше только подозревал. Он умён, терпелив и опасен исподтишка. А в глаза не пойдёт никогда.

Трус.

Значит, драться со мной он и впредь будет чужими руками, всегда и только так. Хоть в лицо ему плюнь — сам лично он не решится пойти против меня.

Только вот теперь, когда его прилюдно ударили по руке и он это проглотил, чужие руки будут обходиться ему дороже.

* * *

Дальше начался особо трудный для меня час.

Барона перенесли в маленькую гостиную и уложили на ковёр, благо диван был мягкий, а мне под руку требовалось твёрдое. Окна я велел отворить настежь, невзирая на май и на сквозняк, а ноги ему подняли повыше, на подушки.

Работать мне пришлось тем, что нашлось в богатом доме, покуда не приехали свои. Соль и тёплая вода пошли на рвотное, угли из камина я растёр и просеял через холст, а крепкий чай в этом веке заваривают так, что им впору красить забор, и тут это оказалось кстати, ибо чай подгоняет уставшее сердце.

А между делом я объяснял себе то, что и так знал. Руки работают вернее, когда голова при этом считает.

Наперстянка есть лекарство редкой силы. В моём веке из её листа делали дигоксин, и всякий больной с хронической сердечной недостаточностью знал, что это за препарат. Практически каждый, за редкими исключениями.

Наперстянка замедляет сердце и делает удар полнее, и именно ею я держал Петра Кузьмича с самой осени, когда у него ночью зашлось сердце.

Беда её в том, что мера у неё узкая. Чуть меньше, и она не работает вовсе. Чуть больше, и пульс валится, накатывает тошнота, а огни свечей начинают отдавать жёлтым и обрастают венцами. Ещё больше, и сердце просто останавливается.

Ровно эту картину я разбирал месяц назад у подрядчика Лобова, который травил себя сам, чтобы не идти на допрос к брату. Тогда я сам задал ему вопрос про венцы вокруг свечей и по ответу всё понял.

Нынче вечером эти же слова сказал мне барон.

— Пётр Кузьмич, пейте. До дна, не жалейте себя, — говорил я, хотя давал пока что обычную воду.

То ли будет потом!

— Гадость… — выговорил он.

— Гадость изрядная, Пётр Кузьмич. Пейте.

Рвало его тяжело и долго, и я держал ему голову, а Дарья Гавриловна держала таз и не отвернулась ни разу.

Настасья Петровна работала рядом.

Ей я велел считать вслух время между приёмами угля и следить за часами, и она делала это ровным голосом, не сбиваясь, хотя ей было столько же страшно, сколько и всем. Когда понадобилось перевернуть барона на бок, она подхватила отца под плечо раньше, чем я успел сказать. Когда я потребовал холста, холст оказался у меня в руке через полминуты.

Ни одного лишнего вопроса за всю ночь я от неё не услышал. Это я отметил и запомнил, а думать об этом решил после.

Хуже всего сделалось часу в третьем.

Пульс, который держался на сорока, пошёл вниз и встал на тридцати шести, и удары его сделались такими, что я ловил их пальцами по одному. Я считал вслух, по своим часам, и слышал, как за спиной перестали дышать.

В моём веке в эту минуту в вену пошло бы противоядие, и всё кончилось бы через четверть часа. Здесь противоядия не изобретут ещё полтора столетия. Здесь у меня были уголь, вода, воздух и время.

Тогда я сел на пол рядом с ним и стал с ним разговаривать.

Про Сергея, который нынче командует людьми в дыму. Про Митю и Николеньку, которые наверняка уже спят. Про все наши дела, в которых он выступал в роли инвестора. Хоть слова этого здесь пока что никто не знал.

Я нёс всё, что приходило в голову, лишь бы он держался за мой голос. Человеку в таком состоянии очень легко перестать цепляться.

Барон слушал и раз в минуту шевелил пальцами, показывая, что слышит.

К четвёртому часу приехал Никитин с моей сумкой, а следом человек от Лемке с рвотным и с углём, и стало полегче.

К рассвету пульс поднялся до сорока восьми. К тому часу, когда в окна пошёл серый свет, до пятидесяти двух.

Барон открыл глаза, поглядел на меня мутно и сказал вполне разборчиво.

— Трубку.

Вот тут я и понял, что вытащил его.

Дарья Гавриловна дождалась, пока я выйду в соседнюю комнату, и вышла следом. Стояла и молчала, а после спросила прямо, глядя мне в лицо.

— Михайло Алексеевич. Скажите мне правду. Его убивало ваше лекарство?

Соврать ей было бы и легко, и подло разом.

— Моё, Дарья Гавриловна. Из моей склянки, с моим ярлыком. Только в склянке этой было не то, что я туда налил.

— Стало быть…

— Стало быть, кто-то это сделал, и я непременно узнаю, кто именно.

Она постояла ещё, кивнула и ушла к мужу, ничего больше не сказав.

Иные генералы за такую выдержку отдали бы половину своих орденов.

За склянкой я пошёл сам, в то же утро. В дом Бутурлиных.

Покуда в кабинете никого не было, я остановился на пороге.

Дверца шкафа стояла отворённой, и на месте замочной петли я увидел щепки и свёрнутую набок дверцу. Шкаф вскрывали грубо, чем-то вроде отвёртки или узкого долота.

Замок на шкафу всё-таки стоял. Барон, поворчав тогда на мою мнительность, велел его поставить и мне об этом не сказал ни слова, чтобы не признавать мою правоту вслух.

Склянку я нашёл на месте, на второй полке, там, где ей и положено стоять. Ярлык мой, почерк мой, пробка притёрта, всё ровно так, как я оставил.

Пробу я сделал тут же, на подоконнике, теми средствами, что были при мне. Крепость выходила втрое против прописанной, и ошибки тут быть не могло.

И вот тогда я задал себе вопрос, который сперва показался мне глупым.

Зачем ломать шкаф?

Если хотели отравить барона… Не проще ли было сделать это иначе?

Наперстянка не редкость. Сушёный лист есть у всякого аптекаря, стоит он дёшево, и никто не станет лезть в чужой дом с долотом ради того, что можно купить.

Ответ пришёл ко мне через минуту.

Отравителю не нужен был яд. Яда в этом городе довольно на любой вкус.

Ему нужна была именно эта склянка, с моим ярлыком, с моим почерком и с моей мерой на боку. Купи он наперстянку в аптеке, покупка легла бы в аптечную книгу, а барон умер бы от неизвестной причины, и всякий сказал бы, что старика хватил удар. Никакой пользы.

А так барон умирал бы от лекарства Салтыкова. При сотне свидетелей, посреди вечера, устроенного в пользу заведения Салтыкова. И к утру весь Петербург повторял бы одно и то же. Молодой лекарь уморил своего патрона собственным зельем.

Значит, барон Бутурлин им был не нужен вовсе. Он оказался просто удобен, будучи стар и хвор сердцем. К тому же — находился под моим наблюдением.

Целью было моё имя, и бить в него собирались через людей, которых я лечу.

* * *

За Рогатку я приехал уже засветло.

Сарай стоял чёрный, крыши на нём не было вовсе, задняя стена прогорела насквозь, и от него ещё тянуло горячим. Двор был мокрый и затоптанный, всюду валялись багры, вёдра и обгорелые доски.

Ртищев встретил меня у ворот, чумазый, с обгоревшим краем плаща, и доложил коротко, как докладывают старшему офицеру, хоть я таковым и не являлся.

Все были живы. Кондрата вынес Сергей Петрович на себе, Устина вынес караульный Фома и обжёг при этом обе руки, но обжёг несильно, я поглядел его первым делом и перевязал сам. Бочонок со спиртом откатили за ворота прежде всего прочего, и оттого сарай сгорел, а двор уцелел. Куб залили, и медь не повело. Мироныч со слобожанами пришёл с баграми через четверть часа после начала.

— Загорелось с задней стены, — сказал Ртищев. — Там ни печи нет, ни фонаря, и ходить туда некому. Я поглядел на рассвете. Трава у забора вытоптана в двух местах, и с той стороны в заборе доска отходит.

— Стало быть, подожгли.

— Выходит, что так. — Он помолчал. — И вот ещё что, Михайло Алексеевич. Касаемо моего журнала… Тут вот как вышло, смотрите. — И он вынул из-за пазухи ту самую тетрадь, которую завёл у ворот и в которую записывал при мне всякого въезжающего. — Извольте поглядеть. Вот, вот и вот. Чужой человек проходил вдоль забора трижды за неделю. И всякий раз промеж восьми и девяти вечера, когда караул меняется. Я это отметил, ибо странно мне показалось, что человек ходит и не заходит.

Тетрадь я взял и подержал в руках, соображая.

Ртищев поработал хорошо. Смогу выцепить подозреваемого.

— Приметы записали?

— Записал, как сумел. Роста среднего, в сером кафтане, картуз надвинут. Больше ничего, темно было.

Обойдя пепелище кругом, я поймал себя на мысли, которая в такое утро казалась неуместной.

Но сейчас я думал трезво. И понимал, что враги мои оказали мне услугу в каком-то смысле.

Сарай этот был гнилой развалиной. Мы его подпирали, латали и всё равно собирались ломать к осени, потому что ставить в нём настоящую варку было нельзя. Теперь ломать не придётся. Место расчищено даром, и на нём можно строить сразу так, как задумано, с каменными стенами и с отдельной комнатой под спирт.

Убыток по всему выходил меньше, чем давешний испуг.

А следом пришла вторая мысль, и вот она стоила всего утра.

— Антон Николаевич. Бумаги о передаче двора Мариинской больнице Михаил Михайлович Робек когда повёз? Он должен был передать их нам, когда всё решится.

Ртищев поглядел на меня, соображая.

— На той неделе. Порфирий Саввич сказывал, что подписаны и поданы.

— Поданы, — повторил я. — Стало быть, вот что у нас выходит.

И я объяснил ему, а заодно и себе.

Если бумаги приняты, то этот сарай уже не частная постройка мещанина Кирьякова и не собственность лекаря Салтыкова. Это строение казённого заведения, состоящего в ведомстве государыни императрицы Марии Фёдоровны.

А поджог казённого строения есть совсем не то, что поджог купеческого сарая на пустыре.

За купеческий сарай, объяснил я ему, ищет частный пристав, и то если ему заплатят. А за казённое строение ищет казна, и ищет всерьёз, потому что за такое спрашивают с начальства.

Тот, кто посылал человека в сером кафтане, метил в лекаря Салтыкова, а попал в ведомство императрицы. И знать он об этом не мог, потому что бумаги подали на той неделе и в город об этом ещё не сообщали.

— Порфирия Саввича ко мне нынче же, — сказал я. — Пусть везёт копии поданного и справку, с какого числа принято. И, Антон Николаевич, журнал ваш перепишите набело в двух видах. Один мне, второй в стол, отдельно от первого.

* * *

Гагина приехала к вечеру, сама и никого не предупредив.

Принял я её во дворе, звать её в дом мне не хотелось, и разговаривали мы у обгорелой стены.

— Я приехала просить прощения, — сказала она без предисловий. — Функа позвала я. Позвала нарочно, чтобы вам было неловко, потому что вы привезли ко мне полный дом Бутурлиных и весь вечер простояли подле барона. Мне это не понравилось, и я поступила мелко. Красовского не звала, тут вам клянусь чем хотите.

— Верю вам.

— И это всё, что вы мне скажете?

— Нет, не всё. — Я поглядел на неё. — Скажу ещё вот что. Вы позвали в свой дом человека, который торгует поддельной корой, ради того, чтобы задеть меня. А в том доме в это время стоял мой больной, старик с изношенным сердцем. Вы играли людьми, Елена Кирилловна. Я так не умею и не хочу учиться.

Она молчала и глядела в сторону.

— Я… — попыталась возразить она.

Но я тут же её перебил.

— Взносов ваших общество больше не примет, — сказал я. — Ни ваших, ни собранных на том вечере. Порфирий Саввич составит бумагу и вернёт всё до копейки.

Тут она наконец побледнела по-настоящему.

— Вы понимаете, сколько вы сейчас теряете?

— Понимаю. Четыре тысячи с лишним. Мастерскую, которую придётся строить на год дольше.

— И всё равно отказываетесь?

— И всё равно отказываюсь. Раз вы играете со мной таким образом, иметь с вами я больше никаких общих дел не собираюсь.

Она поглядела на меня непонимаючи, и, надо сказать, во взгляде этом было куда больше уважения, чем во всех её прежних улыбках.

— А знаете, что самое обидное, Михайло Алексеевич? — проговорила она, натягивая перчатку. — Я ведь именно за это вас и…

Она не договорила, повернулась и пошла к экипажу.

Оставшись один, я стал считать убыток.

Четыре тысячи. Год строительства. Ссора с женщиной, у которой в этом городе полсотни знакомств, и всякое из них может обернуться против меня.

Дорого. И дёшево, потому что цена принципам назначается ровно один раз, и всякий, кто её однажды сбавил, платит потом всю жизнь.

Да. Для меня принципы важнее денег.

* * *

Дома, за полночь, я разложил перед собой всё, что имел, и стал сводить.

Передо мной легли склянка, взломанный шкаф и очень крепкая наперстянка. Пожар с задней стены. Человек в сером кафтане, ходивший вдоль забора трижды за неделю в час смены караула.

Свести всё это надо было в одно, и оно получалось.

Обе беды случились в один вечер и даже в один час, когда весь свет собрался в одном доме, а хозяин Лекарского двора был у всех на виду и уехать не мог, не бросив умирающего.

Само по себе такое не выходит никогда.

Тот, кто это устроил, знал заранее, когда будет вечер и кто на нём будет. Знал, что барон принимает капли из моей склянки, а значит, имел человека в доме на Литейной. Знал, что двор к ночи пустеет и знал, когда там меняется караул, а значит, имел глаза и за Рогаткой.

Другими словами, есть шпионы внутри дома Бутурлиных. И есть такой же шпион рядом с моим двором, где я занимаюсь медициной во всех смыслах этого слова.

И кто же это делает?

Функ? Нет. Он торгует и воевать толком не умеет.

Устин говорил мне, что деньги из аптеки носят в частный дом, и носит их домашняя прислуга, а вовсе не приказчик. Тогда я понял это как способ платить, а нынче понимаю иначе. Никакой это не способ платить. Это способ держать свои руки в чужих домах, и руки эти у них, судя по всему, уже везде.

В доме на Литейной живёт человек, который отпер кабинет или отвёл от него глаза, и живёт он там при мне до сих пор. Он подаёт барону чай, стелет постель Дарье Гавриловне и носит воду Настасье Петровне.

Найти его моё дело, и перепоручить это некому.

Последнюю строку я дописал в ту минуту, когда в дверь постучали.

Гришка внёс на подносе пакет. Плотная бумага, тяжёлый сургуч, и оттиск на сургуче такой, что я взял его в руки осторожнее, чем брал в ту ночь ланцет.

Записка была от Якова Васильевича Виллие. От главного лекаря Российской Империи.

И чёрт меня подери…

Я даже и подумать не мог, сколь прекрасна новость, которую он прислал! Вот уж от него я такого точно не ожидал.