Глава 11

Я склонился к нему, как того требовала учтивость. И уже готовился к удару. Не к физическому, разумеется, а к словесному. Несколько дней Сергей да и остальные Бутурлины мучили меня слухами про этого Аполлона Гавриловича.

Поэтому я и старался быть во всеоружии.

— Аполлон Гаврилович Жадовский, к вашим услугам, — он представился первым. Грациозно склонил голову, а затем добавил: — А вы, стало быть, и есть тот самый молодой Салтыков, что при бароне Бутурлине? Наслышан нынче краем уха. Будем знакомы.

— Будем, — отозвался я.

Имя моё он уже прознал. Вопрос только в том — когда. Заранее или действительно услышал его только сейчас?

— Скажите, Михайло Алексеич, — снова заговорил Жадовский, но уже шёпотом, чтобы нас никто не услышал, — вам не кажется, что общество наше нынче скучает? Поглядите на эти лица! Какие-то все сонные, тоскливые… Мне это не по нраву. Им до смерти надобно развлечение, а развлечь их некому. Так не подсобить ли нам с вами доброму Семёну Андреичу? Затеем спор! Как вам, а? Любой спор, о чём угодно, лишь бы он был с огоньком. Вы человек новый, а я человек языкастый. Вдвоём мы их растормошим, и вечер запомнится. Что скажете?

Я выдержал паузу, нужно было обдумать сказанное. Предложение было с двойным, а то и с тройным дном — это очевидно.

— Позвольте дослушать речь Семёна Андреевича, — выкрутился я. — А после — дам ответ.

Так я выиграл время на размышления. Но я понимал, что Жадовский не отстанет.

Не может быть, чтобы светский остряк звал незнакомца беседовать лишь по доброте душевной. За этим стояло что-то ещё. Возможно, Жадовский хотел вытянуть меня на публику и поддеть при всех. Сергей ровно об этом и говорил. Странно только, что Жадовский решил для начала переговорить со мной шёпотом. Логичнее было бы сразу выставить меня на посмешище.

Но он, видимо, хочет проверить меня. Выведать, чего я стою, и нет ли у меня слабого места, в которое можно после ударить. Он затеял хитрую игру. Хочет, чтобы я думал, будто у меня роль партнёра. А на деле — я мишень для его шуток.

Что ж… Это раздражает. У него ведь нет ни единой причины враждовать со мной. Единственная его мотивация — веселье. Потеха за счёт унижения других.

И я уже решил было дать ему твёрдый отказ.

Но тут меня осенило. Да так, что я едва ли не рассмеялся от облегчения.

Жадовский меня не знает!

Я-то весь вечер держался настороже и ждал, что в любой момент могут всплыть старые грехи Михайлы. Всё те же кутежи, долги и драки в кабаке. Сергей ведь предупреждал, что этот человек может помнить меня. Но, вглядевшись в Жадовского, я осознал, что Сергей ошибся. В глазах остряка не было ни крохи узнавания.

Он глядел на меня как хищник — да, это так. Но при этом хитрец видел во мне незнакомую дичь. Всё в порядке, прежний Михайло с ним попросту не пересекался.

А это меняет всё. Лучше согласиться на его предложение добровольно. Он всё равно добьётся своего. Но я буду в выигрыше, если войду в игру на своих условиях.

Человек передо мной явно интересный. Возможно, зал считает его шутником и балагуром. Но на деле всё куда сложнее, чем кажется. Раскусить его я пока что не могу — хоть убей. Но попробовать можно.

Ладно. Раз так, пора озвучить своё решение.

— Отчего же не подсобить веселью гостей? — улыбнувшись, прошептал я. — Скуку я и сам не жалую. Только уговор, Аполлон Гаврилович — если уж спорить, так спорить честно. Без поддавков и без заготовленных ловушек. Я этого не терплю.

Он удивился моему ответу. Скорее всего, считал, что я откажусь и придётся втягивать меня в разговор силой. Глаза Жадовского зажглись азартным интересом.

Мало того, что я дал добро, так ещё и поставил свои условия. Можно сказать, что наше словесное противостояние уже началось. Даже несмотря на то, что изначально я желал его избежать.

— О, да вы не робкого десятка! — он откинулся на спинку стула и оглядел меня заново. — Это славно. Это я люблю! А то нынче всякий норовит отмолчаться да в кусты спрятаться. Идёт, Михайло Алексеич. Честно так честно.

Он повернулся к столу, и лицо его разом переменилось. Жадовский загорелся ещё сильнее, чем прежде. Он хлопнул в ладоши, привлекая внимание зала. И гости тут же повернулись к нам.

Игра началась, хоть я ещё и не знал всех её правил.

— Господа! — прокричал Жадовский. — Тут вот молодой наш гость, господин Салтыков, сообщил мне очень занятную вещь. Не могу не поделиться с вами. Говорит, будто бы лекарь нынче нужнее отечеству, чем иной генерал. Каково, а? Не угодно ли послушать, как он сие докажет?

Я ничего подобного не говорил, но правила игры дошли до меня мгновенно. Он намеренно переиначил мои слова и приписал им дерзкий контекст. А всё для чего?

Он хочет, чтобы я либо отрёкся от «своих» слов и сел в лужу, либо защищал это дурацкое высказывание перед полным столом. Старый приём. Что ж, я подыграю, только проверну всё по-своему.

— Слов про генералов я не ронял, Аполлон Гаврилович, — отозвался я спокойно и громко — так, чтобы слышали все. — Вы их сами за меня сочинили, и вышло весьма недурно. Но коли уж вы спрашиваете, я всё равно дам ответ. Генерал отечеству нужен в войну. А лекарь нужен всегда — и в войну, и в мир. И тот и другой борются за жизнь народа. Один считает победы, второй — выживших больных. Но ещё неизвестно, чей счёт под конец выйдет важнее.

За столом одобрительно загудели. Жадовский прищурился, склонил голову набок. Он был доволен, что его добыча оказалась с зубами. Но он ещё не осознал, что заместо добычи перед ним сидит точно такой же хищник.

Я просто так не сдамся.

— Ловко! — воскликнул он. — Но погодите же. Генерал бережёт всё отечество разом, а ваш лекарь возится с одним человечишкой. Как можно их сравнивать? Капля против моря!

— А отечество из кого состоит? Из тех же человечишек, — парировал я. — Вот вы сравниваете людей с каплями. Но ведь море из капель и состоит, Аполлон Гаврилович. Уберёте капли — и моря не станет. Генерал теряет тысячу бойцов, чтобы спасти десятки тысяч. А лекарь спасает кого может, по одному, но не жертвуя никем. И, как по мне, оба благородны. И оба нужны.

Вот ведь провокатор чёртов! Сложную тему мне подкинул и заранее попытался выставить меня нахалом. Но я выкрутился. Не позволил ему навязать мне столь дурацкое мнение.

Кто-то за столом хлопнул ладонью по скатерти, кто-то принялся перешёптываться, ещё больше развивая поднятую нами тему. Семён Андреич ухмылялся, явно довольный, что вечер в его доме удался.

Жадовский не унимался. Скакал с одной темы на другую, как фехтовальщик меняет стойки. Наш спор начал походить на словесную дуэль. С темы генералов ловко перешёл на учёность.

— А вот скажите мне, сударь, что вы думаете… — прищурился он. — Нынче ведь всякий недоучка, почитав модную книжонку, мнит себя философом. Может, и с лекарями такая же история? Поэтому вас столько развелось! Начитались всякого и решили, будто уже всё на свете знаете.

— На мой взгляд, грамоте обучаться полезно всякому, Аполлон Гаврилович, — я перешёл в контратаку. — А люди, вообще-то, разные бывают. Один книгу полистает и от этого поумнеет. А другой может всю библиотеку проглотить, и всё тщетно. Как был пустозвоном, так им и останется.

— Уж не на меня ли намёк? — он театрально приложил руку к груди, чем в очередной раз вызвал смех зала.

— Помилуйте, — отмахнулся я. — Намекать на вас — дело гиблое. Вы любой намёк перевернуть сумеете. Точно так же, как перевернули мои слова.

— Ох и занятно же вы выкручиваетесь, — протянул он. — Что тут скажешь? Скользкий вы собеседник, господин лекарь. Очень скользкий.

— Привычка, — я пожал плечами. — В моём ремесле иначе не выживешь.

С учёности он перескочил на политику. Принялся болтать о войне, что собиралась на западе. Бросал в меня один вопрос за другим. Искал, где я могу оступиться. Надеялся, что во мне найдётся невежество и я ляпну какую-нибудь чепуху.

Но как раз в этой теме была моя сила. Сила, о которой он и не подозревал.

Я смотрел на этот век глазами человека из будущего. И знал, чем кончатся войны, о которых тут только гадали. Помнил, какие модные теории окажутся ерундой, а какие перевернут мир.

Мне незачем щеголять начитанностью. Достаточно просто взглянуть на вопрос со своей стороны. В итоге получилось так, что я начал спорить в своём собственном ритме. И это постоянно сбивало Жадовского.

Когда речь зашла о войне и кто-то уверенно предрёк скорую и лёгкую победу над Бонапартом, я не стал ни спорить, ни поддакивать.

Модная тема для разговора. Отмалчиваться не стоит. Но и лишнего говорить нельзя.

— Лёгких побед над этим человеком я бы не ждал, — обронил я. — Он не из тех, кого бьют с наскока. Я считаю, что недооценивать его нельзя. Это чревато большими потерями.

Сказал я это тихо, но на окружающих мои слова повлияли. Видимо, промелькнувшая в моём голосе уверенность заставила их прислушаться. Ведь я знал наперёд. Они этого не понимали, но ощущали, что я разбираюсь в вопросе.

Жадовский взглянул на меня с новым, уже неподдельным интересом. Но игривость с него слетела.

— Любопытно вы рассуждаете, — подметил он. — Мрачно, но любопытно. Будто из завтрашней газеты вычитали!

Он даже не представляет, насколько его слова близки к истине.

— Просто привык глядеть дальше нынешнего дня, — отшутился я.

Поединок наш тянулся ещё долго. Окончательно я Жадовского, разумеется, не разгромил. Он был слишком ловок и опытен, чтобы поддаться мне. Но и сломить меня он не сумел. Некоторые в зале и вовсе решили, что я вышел победителем.

Новичок устоял против главной грозы этого вечера. Не сдался и не позволил над собой потешаться. Для первого раза это отличный результат.

Я доволен исходом.

Когда ужин кончился и гости поднялись из-за стола, общество растеклось по гостиной. Все разделились на кучки. И тут я ощутил перемену в воздухе. На меня поглядывали уже иначе, чем в начале вечера. Теперь во взглядах читалось любопытство, а в некоторых и вовсе одобрение.

Первым ко мне подошёл румяный молодой человек. Представился Полторацким, чиновником из какой-то коллегии.

— Славно вы его! — похвалил он и указал взглядом в сторону Жадовского. — Аполлона-то нашего мало кто переспорить отваживается. А вы ничего! Не оробели. Будете в наших краях — заходите. Я на Миллионной улице живу.

Следом подтянулись ещё двое, представились, завязался разговор. А чуть погодя я приметил, что от стайки барышень у фортепьяно за мной наблюдает одна, молоденькая, в голубом платье. Поймав мой взгляд, она не отвела глаз, как сделала бы какая-нибудь недотрога. Как раз наоборот, она чуть улыбнулась и подошла под предлогом, будто ищет кого-то из своих.

— Так это правда, что вы лекарь? — спросила она. При этом разглядывала меня с нескрываемым любопытством. — А я думала, лекари все старые да хмурые. И ходят со всякими противными склянками. Вы же совсем не страшный.

— Стану страшным, когда рядом кому-нибудь худо станет, — улыбнулся я. — Тогда и склянки мои из ниоткуда появятся.

Она рассмеялась, прикрывшись веером. Дама вдоволь накокетничалась, мы перекинулись ещё парой слов, а затем её позвали подруги. И она упорхнула, так и не представившись.

Я отвечал, знакомился, запоминал имена и лица. Всё это может мне пригодиться в будущем. За этим я сюда и приехал.

Звездой вечера я, разумеется, не сделался, да и не было у меня такой цели. Но из безвестного лекаря, чьё имя поминали с усмешкой, я за один ужин превратился в человека, с которым не зазорно свести знакомство.

А знакомства эти дорогого стоят. Сегодня пустой разговор, а завтра кто-нибудь из них пришлёт мне больного. Другой замолвит слово, третий пригодится, когда понадобится что-то разузнать. Сеть, которую я весь вечер плёл по ниточке, начинала крепнуть.

Я уж думал, на том всё и кончится.

Но Жадовский хоть и отошёл к другим гостям, но от меня так и не отстал. Нет-нет да и косился в мою сторону. И в прищуре его читалась досада игрока. Я вывел его на ничью или даже превзошёл в некоторых вопросах, а он, видимо, привык выигрывать всухую. Победа моя его только раззадорила. Жажда игры не была утолена. И вскоре он вернулся, неся в руке бокал. А на лице его снова сияла лукавая улыбка.

— А что, господин Салтыков, — он нарочно заговорил громко, чтобы снова собрать вокруг публику. — Хорошо вы давеча рассуждали, по-русски то. А теперь, быть может, стоит проверить вашу учёность иначе?

И, не дав мне опомниться, он перешёл на французский.

— Eh bien, monsieur, — произнёс он певуче.

Кажется, эта фраза означала: «Ну что ж, сударь».

Люди начали собираться вокруг нас, предвкушая потеху. Жадовский продолжил на французском. Но на этот раз я понял каждое его слово.

— Вы так складно рассуждали о лекарях, — хмыкнул он. — Вот я и подумал… Не оттого ли это, что иных-то достоинств у вас и нет вовсе?

Публика затаила дыхание. Жадовский глядел на меня с торжеством, и я понял его расчёт. Он что-то приметил за этот вечер!

Может, то, как я отмалчивался, едва вокруг переходили на чужой язык, может, иную мелкую заминку.

Вот она, та яма, которую я желал избежать всю неделю. Сейчас всё сводится к одному-единственному сценарию: я не выговорю в ответ и двух слов, гости засмеются, и вся с таким трудом сплетённая сеть порвётся в одночасье.

Но тут до меня дошло.

Я ведь понял… Понял, что он меня спросил! Он упрекнул меня в том, что кроме лекарских знаний никаких более достоинств я не имею. Но этот вопрос был задан на французском.

Не знаю, что тому виной. То ли азарт поединка, разогнавший кровь, то ли те два дня, когда я повторял с Анастасией чужие обороты, и они засели куда глубже, чем мне казалось. То ли всё разом сошлось в одну искру под этим публичным ударом. Но факт остаётся фактом: слова Жадовского сложились у меня в голове, и я понял смысл сказанного так, будто всегда знал этот язык.

А следом и сам заговорил в той же манере:

— Le talent, monsieur, — услышал я собственный голос.

Чужой язык звучал чисто и правильно.

«Талант, господин…» — так переводилось начало этой фразы.

Затем я продолжил на том же французском:

— … талант рассуждать о лекарях тем и хорош, что в нужный час оборачивается талантом лекаря. А вот талант острить по-французски ещё никого не спас от смертного одра.

В зале на миг повисла тишина. А потом грянул смех. Смеялись над Жадовским, которого одолели его же оружием, на языке, который он сам предложил. И мне на этот раз уже точно заслуженно досталась роль победителя.

Но, если честно, я и сам опешил не меньше прочих.

Лишь мгновение спустя до меня дошло, что я наделал: понял его французскую речь. Всю, до последнего слова. И ответил чисто, бойко, будто говорил на этом языке всю жизнь.

Откуда у меня этот навык? Два дня натаски такого не дают, я знал это твёрдо как человек, что сам учил языки. Обдумаю этот вопрос чуть позже, как вернусь домой. Сейчас не время. Главное, что я смог выпутаться и победить!

Жадовский глядел на меня во все глаза. Торжество слетело с его лица, сменившись чем-то вроде уважительной оторопи.

— Однако, — протянул он медленно. — Вы и в самом деле полны сюрпризов, господин Салтыков.

Развязку нашему столкновению положил хозяин дома.

Семён Андреич, видя, что его любимец сел в лужу, вовремя подоспел и хлопнул Жадовского по плечу.

— Полно, Аполлон, полно тебе языком молоть! — пробасил он добродушно. — Нашла коса на камень! Признай это да уймись. Поди-ка лучше сюда, я тебе про лошадь свою новую расскажу, ты в лошадях понимаешь…

И увёл его, ловко отвлёкши на себя, под общий одобрительный смех. Жадовский напоследок обернулся, глянул на меня уже не насмешливо, скорее с любопытством, и я понял, что нажил не врага.

Кого-то иного. Человека, которому я сделался любопытен, а это порой может оказаться дороже даже дружеских отношений.

Остаток вечера прошёл спокойно.

Я познакомился ещё с парой людей. Узнал между делом, что Жадовский, оказывается, служит по какой-то части в коллегии иностранных дел, оттого и французский у него как родной и связи по всему Петербургу. Знакомство с таким человеком может мне пригодиться. Поэтому стоит запомнить моего «оппонента».

Домой мы возвращались за полночь. Карета катила по тёмным улицам, барон был доволен. Всю дорогу твердил, что вечер вышел славный. Дарья Гавриловна дремала, привалившись к окну. А Сергей, сидевший напротив, в темноте наклонился ко мне.

— Ловко ты Аполлона срезал, — сказал он негромко. — Я, признаться, думал, заклюёт он тебя. А ты вон как. Молодец, Михайло.

Похвала эта стоила мне всех светских любезностей вечера, вместе взятых.

Только дома, когда горячка вечера схлынула, я вернулся к отложенному вопросу. Сел на край постели и принялся разбирать случившееся.

Откуда вдруг во мне проснулось умение болтать на французском? И ответ оказался куда проще, чем ожидалось. Я понял это как специалист, который много лет работал с мозгом и нервной системой.

Всё-таки дело в Михайло Салтыкове. Молодого барина, чьё тело мне после досталось, с пелёнок мучили гувернёры, вколачивали ему чужой язык. И язык этот врос, осел в самих извилинах.

Я же, заменив предшественника, пробудил это немного погодя. Два дня с Анастасией меня французскому не научили. Они лишь расшевелили спящее. А напряжение, что возникло за столом, сорвало последний засов, и тело заговорило само.

Объяснение вышло складное, и меня оно устроило. Вот только что-то мне подсказывает, что знание языка — это первый и последний подарок от моего предшественника.

В остальном я унаследовал от него только долги да проблемы. И как раз этим списком мне предстоит заняться на грядущей неделе.

Ведь уже в среду истекает срок нашего с Мейером пари. И это может стать для меня переломным моментом.

* * *

Понедельник и вторник пролетели в хлопотах.

Аптекарь Лемке, верный нашему уговору, прислал ко мне двух пациентов. Первого, лавочника с застарелым нарывом на ноге, я вычистил и перевязал. Велел держать рану в чистоте. Как раз с этим моментом большинство местных путались из-за непонимания правил антисептики.

Вторым пациентом оказалась чиновничья вдова. Женщина маялась бессонницей и сердцебиением. Её я успокоил словесно. Определил, что хворь её больше от нервов и от крепкого чая на ночь, чем от тела.

Оба заплатили, и не скупо. Я ловил себя на том, что слава, пущенная Селивановым и подкреплённая аптекарем, понемногу обращается в звонкую монету.

Заглянул я и к самому Селиванову, на Фурштатскую. Купец встретил меня у лавки. Уже не такой бледный, как ранее. На щеках даже румянец появился. Первым делом он сунул мне под нос правую руку.

Палец, что неделю назад я вскрывал ланцетом, зажил чисто. Краснота сошла, припухлость опала. Кожа у ногтя затянулась свежим рубцом. Я ощупал сустав и велел купцу согнуть и разогнуть палец. Слушался он отлично. Значит, я всё сделал правильно.

— Гляди, лекарь, гляди! — Селиванов уселся за стол, придвинул счёты и пробежался по костяшкам. Тот самый палец, который мне приходилось лечить, щёлкал даже бойчее прочих. — Считает как миленький! А цирюльник, дурак, отнять грозился! Тьфу на него!

Уговор наш купец помнил. Сразу после контрольного осмотра полез за пазуху, достал бумажник и отсчитал обещанную вторую пятёрку, да ещё и сверху накинул. В качестве благодарности, что я ему палец сберёг.

Позже я заглянул и к Прохору Кондратьичу. К мужчине с хроническим панкреатитом. Так уж вышло, что начало недели стало для меня чередой контрольных проверок. Надо было обойти всех наблюдаемых мной пациентов.

Старик Прохор меня тоже порадовал. Желтизна с лица сошла, глаза глядели живее, и держался он уже не за бок, а сидел прямо.

— Полегчало, лекарь, — признался он. — Несколько дней без вина — и брюхо-то, веришь ли, почти не ноет! А я уж и забыл, каково это… Привык с болью жить!

— А чего же мне не верить, Прохор Кондратьич? Верю. Так и должно быть. Держитесь того же распорядка, и дальше легче пойдёт.

Воспаление начало утихать, стоило отнять у больного хмельное топливо и вредную пищу. Случай шёл на лад, и это радовало меня как лекаря.

Подсчитав вечером свою казну, я остался ею доволен впервые за всё время. Пять купеческих рублей, что успели наполовину потратиться, теперь восполнились и приумножились гонорарами новых больных.

В кошельке моём звенело уже рублей пятнадцать. И эта сумма постепенно приближала меня к заветным двумстам сорока, за которые держал в закладе дедову шпагу процентщик.

О процентщике стоит сказать особо.

Вечером во вторник я наведался к Скопину. Силантий Поликарпович встретил небывало приветливо. И я уже догадался, отчего вдруг так изменилось его настроение.

— А, благодетель! — проскрипел он и даже позволил себе улыбку. — Заходите, заходите. Спасибо вам, Михаил Алексеевич. Вот уж правда — уважили. Сосед-то мой, Прохор, бузить по ночам перестал. Спит теперь, и я поспать могу. А то выл, бывало, как пёс на луну! Всему дому глаз сомкнуть не давал.

— Рад, что угодил, Силантий Поликарпович, — кивнул я и тут же решил уцепиться за возникшую возможность. — А коли угодил, может, и вы мне послабление сделаете? По шпаге.

Скопин сухо рассмеялся.

— Эк хватили! Всю сумму скостить? Нет, голубчик, так дела не делаются. Помогли вы мне, но не стоит брюхо Прохора целой шпаги! — он выдержал паузу, задумался. — Ну… Семь рублей точно сброшу. С Прохора их потом сам стребую, как на ноги встанет. Его ведь здоровье всё-таки! Стало быть, должны вы мне теперь не двести сорок, а двести тридцать три.

Семь рублей… Капля, но всё же приличные деньги за один простой случай. Если бы я спросил их с Прохора, он дал бы мне куда меньше.

Вообще, если подумать, с таким приварком от частной практики, глядишь, и впрямь поспею выкупить шпагу к сроку.

— И вот ещё что, — Скопин поднял сухой палец, придержав меня у дверей. — Есть у меня для вас одно дельце. Не лекарское, иного рода. Но всё же выгодное, уж в этом можете не сомневаться. Потолковать бы нам с вами без спешки. Может, дозволите в гости наведаться?

Вопрос его прозвучал крайне любопытно, но я не подал виду, будто эта тема меня заинтересовала. Дельце от такого человека могло обернуться как прибылью, так и хлопотами. Тут однозначно стоит держать ухо востро.

— Отчего же не дозволить? Я бы с радостью побеседовал с вами за ужином, — ответил я осторожно. — Только проживаю я нынче не в своём доме, а у Бутурлиных. Я и сам гость, поэтому звать к себе других гостей не в праве. Сами понимаете, неловко перед хозяевами.

— Стало быть, не выйдет?

— Нет-нет, почему же? Давайте поступим так… Я поговорю с господином Бутурлиным. А после пришлю к вам мальчишку с весточкой. Передам, дозволено ли будет вам зайти и когда. Думаю, к четвергу уже точно всё решится.

Скопин глянул на меня с одобрением. Явно оценил мою осторожность и вежливость.

— Разумно, — кивнул он. — Жду весточки. Дельце того стоит, Михаил Алексеевич. Не пожалеете.

Я вышел от него в раздумьях. Что за дельце припас цепкий процентщик, я не ведал, но чутьё подсказывало, что скучным оно не будет.

* * *

Среда подкралась незаметно.

Выходит, сегодня двадцать третье августа. Без малого две недели минуло с того дня, как я очнулся в чужом теле, в съезжем доме. Две недели, а будто целая жизнь.

И эта самая среда для меня — не обычный будний день.

Нынче решится моя судьба.

Ещё в первые дни, когда Мейер гонял меня по палатам, мы с ним уговорились. Я взялся поставить на ноги пациента, пережившего тяжёлую инфекцию. Решился выходить его с помощью здоровой диеты. Всякий лекарь уже давно бы загубил его по незнанию. И это точно, ведь больной умирает от анемии, а его в тот момент продолжали «мучить» кровопусканием.

Я поставил условие сам, чтобы доказать своё право лечить по-своему. И срок положили до нынешней среды. Если с больным всё хорошо, я остаюсь в больнице и вопросов ко мне будет меньше. Не выйдет — и мне придётся покинуть Мариинскую больницу.

По пути на работу я мысленно анализировал, как изменилось самочувствие моего пациента. Больному явно стало лучше. Диета сделала своё дело. Он шёл на поправку, и пари я выигрывал.

С этой уверенностью я и вошёл в палату.

И остановился на пороге.

Койка была пуста.

Не просто пуста, а прибрана. Свежий тюфяк, сложенное одеяло — ни следа больного, который пролежал тут всё это время. Будто и не было его вовсе.

Он мог встать, но уйти из больницы сам не способен — слишком слаб. Возможно, его кто-то забрал? Это в лучшем случае.

Стало быть, из этой палаты он мог исчезнуть лишь двумя путями: либо его выписали, признав здоровым, или же он умер ночью и койку успели прибрать.

Одно сулило мне победу. Другое не сулило ничего, кроме изгнания.

Не успел я расспросить кого-нибудь из подлекарей, как за моей спиной раздались шаги. В дверях палаты стоял Карл Фёдорович Мейер. Старший лекарь глядел на меня сверху вниз, заложив руки за спину.

И по лицу его, обыкновенно суровому, нынче нельзя было прочесть ровно ничего.

— А, господин Салтыков, — тяжело вздохнув, проговорил он. — Я как раз вас поджидал. Нам с вами, сударь, предстоит серьёзный разговор.