Глава 12

Сердце моё пропустило несколько ударов. Ситуация достигла максимального накала. Мной управляет любопытство. Я, как и любой лекарь, жажду выяснить, что же случилось с моим пациентом.

Проклятье… А ведь я шёл сюда в полной уверенности, что пари выиграл. С недавних пор парень сидел в постели, просил печёнки и розовел на глазах. А если ночью его не стало, мне оставалось одно: сдержать слово дворянина и самому выйти вон. Но после этого хлопотать за меня больше уж никто не придёт.

Есть, правда, одно «но»: я точно знаю, что по моей вине погибнуть больной не мог. Мной были даны идеальные рекомендации. Возможно, случилось что-то другое. Но доказать свою правоту теперь будет сложно.

Скорее всего, даже невозможно.

Я заставил свою спину выпрямиться и встретил взгляд старшего лекаря ровно. Даже если мне суждено сегодня потерпеть поражение в этом пари, я сделаю это с честью.

— Слушаю вас, Карл Фёдорович, — произнёс я. — Только прежде дозвольте один вопрос: куда делся мой больной с третьей койки?

Старший лекарь отвечать не спешил. Пожал плечами, перевёл тяжёлый взгляд на пустую постель.

— А вы как сами полагаете, сударь? — оборонил он. — Третью неделю человек таял, кровь из него цедили да цедили. Чего тут гадать?

Зараза… Неужто не уследили? Всё-таки не стало парня?

Я уже открыл было рот, но Мейер вдруг чуть склонил голову и присмотрелся ко мне внимательнее. Какая-то лёгкая усмешка мелькнула в уголках его губ.

— Эк вас перекосило. Решили, помер ваш молодец? Да не помер он! — Мейер улыбнулся.

И мне, если честно, захотелось поступить так, как я не поступал никогда. Врезать своему коллеге. Серьёзно, нельзя ведь шутить на такие темы. Но я отдавал себе отчёт. Знал, как держать себя и свои эмоции в узде.

Я в другом веке, здесь другие правила и нравы. Не стоит отдаваться эмоциям.

Потому я лишь сдержанно мотнул головой и продолжил слушать Мейера.

— Перевели его нынче утром, в палату к выздоравливающим. На третьей койке ему делать больше нечего, там место для тяжёлых, — заключил он.

Только сейчас я понял, что давно стою не дыша, и сведённые в камень плечи отпустило.

— Стало быть, жив, — проговорил я и сам услышал, до чего радостно звучал мой голос.

— Жив, жив. И поправляется, чего уж там! — Мейер качнул головой в сторону коридора. — Ступайте, гляньте на своё чудо. После договорим, мне с вами и впрямь потолковать надо.

Палата выздоравливающих оказалась светлее и просторнее прежней. Здесь не висел над койками дух гнили и страха. У окошка, свесив ноги с постели, сидел мой малокровный и за обе щёки уплетал что-то из глиняной плошки. Завидев меня, парень едва не выронил ложку и расплылся в улыбке.

— Барин! Глядите-ка, я уж и сижу сам. А мне нынче опять печёнки дали, варёной. Я её, почитай, всю жизнь терпеть не мог, представляете? — он искренне улыбнулся. — А ныне так бы и ел эту печёнку без передыху! Бывает же и такое, а?

— И ешь на здоровье, — сказал я, затем опустился рядом и незаметно положил пальцы на его запястье.

Пульс шёл ровно. На прошлой неделе всё было гораздо хуже. Уж я-то знаю, такое часто бывает. Многие люди даже представить не могут, как опасна может быть обыкновенная анемия. И ритм от неё сбивается, и даже инфаркт может случиться. Правда, последнее — в очень редких случаях. Но всё же возможно.

Я оттянул ему нижнее веко. Краснота вернулась, от серой мертвенной бледности не осталось и следа. Тело само вытягивало из печёнки то, чего ему недоставало. Организм латал прорехи, проделанные ланцетом да кровопусканием.

Ох… Пока что мне чудится, что мой главный враг в этом новом для меня мире — это сам процесс кровопускания. Доказать, что использовать этот метод вредно, будет очень сложно.

Опираясь на медицину моего мира, можно отметить лишь несколько полезных фактов о кровопускании. Но и те ограничиваются двумя пунктами.

Во-первых, гипертоникам можно снизить давление. И то не навсегда.

Во-вторых, при небольших потерях крови стимулируется выработка новых, более молодых клеток.

И со всем этим можно поспорить. Серьёзно, я сам с собой спорить готов!

Но пока что это можно отложить. Важнее — общаться с пациентом.

— Вставать-то пробовал? — уточнил я.

— А как же, барин? Нынче до окошка дошёл и обратно, за стенку держался. Голова закружилась малость, а всё ж дошёл сам.

— Через денёк-другой и без стенки пойдёшь, — пообещал я. — Только ты сам себя не торопи. Силы возвращаются исподволь. Ешь, спи, гуляй помаленьку. И гони от себя всякого, кто опять с пиявками да ланцетом сунется. Знай, что зла они тебе не желают. Но всё же не пользуйся этими советами. Прошу.

Парень закивал так усердно, что чуть не расплескал плошку.

За спиной у меня скрипнула половица, и я обернулся. В дверях палаты стоял Иван Георгиевич Штосс. И снова мой знакомый немец. Всё он никак не может простить грехи моего предшественника.

Ну когда же это кончится?

Штатный лекарь оглядел румяного больного и плошку, и тонкие губы его сжались в нитку.

— Рано торжествуете, Салтыков, — проговорил Штосс. — Выкарабкался один мужик. Эка наука! Везенье это, не более того. А я бумаги ваши читал, все до листочка. И знаете, что я в них вижу? Что вы отменяете предписания старших, поите больных кашей да тычете им в грудь свои трубочки. Оборотится дело худо, и спрос будет с вас по всей строгости.

— Спрос так спрос, — ответил я спокойно. — Только вот он — перед вами. Тот человек, с кого вы спросить грозитесь, — я кивнул на парня. — Гляньте на него — сидит и ест, верно? Не лежит под простынёй. С того и поведём счёт.

Штосс глянул на меня так, будто я плюнул ему в тарелку, развернулся и вышел. Его сухие шаги застучали по коридору и стихли.

Быстро он сдался. И это меня радует. Причём не в первый раз! Он всегда так сдаётся. Стоит мне хоть раз ему резко и по существу ответить — так он сразу же перестаёт со мной спорить.

Этим можно пользоваться.

Мейер дожидался меня всё там же, заложив руки за спину. Перебранку нашу он, по всему, слышал от первого слова до последнего.

— Стало быть, пари за вами, — произнёс он наконец. — Уговор был не уморить больного к среде. Нынче среда на дворе, и молодец ваш сидит да печёнку требует. Слова своего я держусь, сударь, попусту им не бросаюсь.

— Благодарю, Карл Фёдорович.

— Меня-то за что? Бульон свой да желтки благодарите, — он усмехнулся краем рта. — Помните, как я обозвал ваше леченье стряпнёй да кухней? Вышло всё-таки у вас всё правильно. Ошибся я. Накормили вы его. Стряпнёй подняли на ноги, — Мейер помолчал, и любопытство пересилило в нём суровость. — Вот чего я в толк не возьму. По всем книгам застойную кровь надо выпускать! На то она и застойная! Вы же её, напротив, бережёте да телу подкидываете харчей, чтоб оно новую кровь гнало. Откуда вы этакое взяли? Странно это всё. По вашему мнению кровь, выходит, вреда не несёт? И её тоже исцелять надобно?

Я ступил на тонкий лёд. Правды сказать я не мог. А лгать опытному человеку в лицо тоже не годилось. Есть обманчивое чувство. Кажется, будто тут я могу высказать правду. Поделиться опытом.

Нет!

Если выскажусь — всё испорчу. Тут я себя и угроблю, если сообщу Мейеру то, что знаю на самом деле. Придётся срезать часть правды.

— Из наблюдения мне так показалось, — ответил я осторожно. — Видел не раз, как оно выходит. Кому кровь без меры пускают, тот чахнет да гаснет. А кого кормят досыта, тот выправляется. Кровь-то ведь из пищи родится, так нас великий Гален ещё учил! Я лишь дал телу припас, а оно само со всем управилось. Никакого колдовства. Бога ради! Надеюсь, вы такого обо мне не подумали?

Мейер смотрел на меня долго, и я не разобрал, поверил он мне или нет. Потом коротко кивнул.

— Гладко стелете, — он понизил голос. — Слушайте сюда, Салтыков. Сверхштатным вы себя показали. Больных не гробите, чёрной работы не чураетесь, да и голова на плечах есть. Я бы вас при больнице оставил лекарем при деле, на жалованье. Да только не моя на то воля.

— А чья же?

— Перво-наперво главного нашего врача, Михаила Михайловича Робека. За лекаря его слово первое: как он рассудит, так тому и быть. Да только и Робек один над штатом не волен. Понесёт выше, в Опекунский совет, к господину Сабурову, а тот дотошен до бумажек, к каждой запятой цепляется. Штат, жалованье, права через обоих и проходят. И вы себе зарубите вот что: Штосс вас живьём съест. Он уже скорбные листы по вашим больным к рукам прибрал да переписывает, и в совет о вас отпишет первым же делом, дай только повод. Так что радоваться вам покуда рано.

Робек. Слышал я уже об этом человеке. Швед, из тех, что служат России вернее любого русского. Живая легенда, одним словом. И выходило, что судьба моя теперь зависела от того, сумею ли я приглянуться этой легенде. И это задачка не из простых.

Прикидывал я и насчёт денег. Жалованье штатного лекаря меня не озолотит, даже если его получу. Это уже выведал у Никитина, что оно скудное. Но это твёрдая земля под ногами вместо милостивого крова у Бутурлиных. А там, глядишь, и до дедовой шпаги доберусь. Двести тридцать три рубля никуда не делись и сами собой не растают. А со Штоссом и его бумажками я как-нибудь да управлюсь, не впервой.

— Понял вас, Карл Фёдорович, — сказал я. — За доброе слово спасибо. А со Штоссом как-нибудь да слажу.

— Поглядим, — буркнул Мейер и зашагал прочь по коридору.

* * *

Дозволения у барона я спросил тем же вечером, за чаем.

Пётр Кузьмич выслушал меня, попыхивая трубкой, и седые брови его поползли вверх.

— Ростовщика? За мой стол? — он хмыкнул и отложил трубку.

— Скопин — процентщик, — напомнил я.

— Да какая разница? Всё одно! Лишь в суммах различия. Нет уж, уволь, голубчик. Скопина этого в городе всякая собака знает, крючкотвор и кровопийца. Невместно мне его принимать, ты уж не обессудь. А тебе с ним толковать вольно. Дело твоё, ты человек свободный, прости уж за прямоту. Хочешь о делах столковаться — столкуйся, но не под моей крышей!

Я того и ждал. Барон был старого закала и сословную честь соблюдал крепко. Сажать процентщика за дворянский стол ему неприятно. Тем оно и лучше выходит. Разговор со Скопиным предстоял такой, что лишние уши при нём были вовсе ни к чему.

В четверг под вечер я отправился к нему сам.

Полуподвал Скопина был заполнен привычной кислой затхлостью, духом пыли и сургуча. Но нынче к нему примешивался запах горячего съестного. Силантий Поликарпович, против всякого своего обыкновения, накрыл стол. Выставил щи, пирог с визигой да штоф водки.

Тут я впервые услышал о традиционном русском рыбном пироге. В качестве начинки в нём используют визигу — спинную струну из позвоночника осетровых рыб. Например, из того же осетра, севрюги или белуги. Её отваривают, измельчают и смешивают с рыбой, рисом или яйцами.

Небогато, но для скряги, что трясся над каждой полушкой, это было неслыханной щедростью.

— А, Михаил Алексеевич! Заходите, заходите, дорогой, — он засуетился вокруг меня, отодвинул табурет. Его сухие руки потирали одна другую. — Не обессудьте за угощенье, чем богаты, тем и рады. Садитесь, отведайте. В ногах правды нет.

Я сел и насторожился пуще прежнего. Скопин, рассыпающийся в любезностях и мечущий на стол пироги, нравился мне куда меньше Скопина привычного, скрипучего и прижимистого. Этакое гостеприимство он передо мной расстилал неспроста. Что-то здесь не так…

Поначалу мы говорили о пустом. Он расспрашивал про больницу, про Прохора, нахваливал мою лёгкую руку. Я отвечал коротко и ждал, покуда хозяин перейдёт к делу. Не таков был Скопин, чтоб звать на щи по доброте сердечной.

Дождался. Процентщик отставил чарку, утёр губы рукавом и подался ко мне через стол.

— Ну, к делу, Михаил Алексеевич. Сказывал я вам, есть дельце. Выгодное, — голос его сделался вкрадчивым, тихим. — Завёлся у меня один клиент, купец, из богатых. И есть у того купца сынок, единственный. Тот ещё… В общем, безнадёжный у него сын! А нынче, сами ведаете, сын этот теперь — рекрутчина. Война на носу, гребут в солдаты всех подряд. Вот и трясётся отец, что заметут его чадо в полк, и сгинет парень.

Я молчал, уже смекая, к чему он клонит.

— И всего-то надобно, — тянул Скопин ласково, — чтоб учёный лекарь того парня осмотрел да бумагу выправил. Дескать, хвор он и к службе негоден. Грыжа там, грудь слабая… Вам виднее, чем его наградить! Купец за ту бумагу отсыплет щедро, не поскупится. И вам прибыток, и мне. И дитё родительское при доме останется. Чем не дело, а?

Ах вот к чему он клонит. Я опустил глаза и почувствовал нечто знакомое. Очень скверное предложение, которое слышал уже много раз. Особенно в прошлой жизни.

Деньги… Мне до зарезу нужны были деньги. Двести тридцать три рубля, три недели сроку, и дедова шпага в закладе у этого самого человека. Скажи я «да», и тогда, может статься, разом покрою добрый кусок долга. Соблазн был тяжёлый, осязаемый, я ощущал его всем нутром. Прямо-таки до ломоты в зубах!

Только за лёгкостью этой пряталась гниль. Здоровый купеческий недоросль отсидится за отцовским кошельком, а вместо него в полк поволокут другого. Любого пациента моего. Например, того же лёгочника Авдеева, у которого ни денег нет, ни заступника. И стоять под той ложью будет моя подпись. Моё имя, моё слово лекаря, единственное, что я в этом веке нажил своим горбом и чего у меня пока что никто отнять не может.

Торговать им я не собирался. Ни за двести рублей, ни за тысячу.

— Нет, Силантий Поликарпович, — сказал я и поднял на него глаза. — За такое не возьмусь. Даже не просите.

Сухая рука его с куском пирога замерла на полпути ко рту.

— Это отчего же? — протянул он. — Деньги-то добрые сулят.

— Добрые, — согласился я. — Да только бумага лекаря — это вам не пирог. Чем попало её не начинишь. Нынче я за деньги напишу, что здоровый парень негоден. А завтра, выходит, и обратное за деньги напишу! Было б только заплачено. Кто после такого лекарю поверит? Грош цена станет моему слову. Да и за тем парнем, что вместо купеческого сынка под пули пойдёт, тоже ведь мать с отцом стоят… Нет уж. Увольте. Не моё это дело.

Я ждал, что Скопин насупится, заскрипит, попрекнёт меня неблагодарностью. Долг-то за мной числился, и шпага у него под замком. Отказ мой был ему не с руки.

А процентщик вдруг откинулся к стене и засмеялся.

— Так я и думал, — выговорил он, отсмеявшись и утирая слезящийся глаз. — Так и думал, Михаил Алексеевич. Вот это я и желал от вас услышать.

Я нахмурился. Не сразу понял, к чему он клонит.

— Стало быть, проверяли вы меня? — догадался я.

— Проверял, голубчик, проверял, не серчайте на старика, — Скопин подлил себе водки, но пить не стал, повертел чарку в сухих пальцах. — Видите ли, какое дело: нет никакого купца с сынком, выдумал я их для разговору. Да и знайте, что детей купеческих вовсе по закону в рекруты забирать нельзя. Мало кто из вашей братии об этом знает.

Ловко он меня подловил. Вот и сразу смекнул процентщик, что в законах я разбираюсь плохо. А значит, закрыть этот пробел тоже придётся в ближайшее время.

Иначе меня так уже не для проверки подловить могут.

— А вот дело настоящее у меня для вас имеется, и такое дело, что абы кому его не доверишь, — продолжил Скопин. — Прежде надо было узнать наверняка, что вы за человек. Что слово своё за лёгкий рубль не продадите и языком попусту трепать не станете. Теперь знаю. Ещё раз прошу у вас прощения. Нынче я точно убеждён, что вы, господи Салтыков, надёжный лекарь.

— И что же за дело? — поинтересовался я.

Скопин не торопился. Обвёл глазами свой полуподвал, будто и здесь нас могли подслушать.

— Есть человек. Хворает, и помощь ему нужна не из последних: лекарская, умелая! — он постучал сухим пальцем по столешнице. — Да вот беда. К обыкновенному лекарю тому человеку идти никак нельзя. Совсем нельзя, разумеете? Чтоб ни одна живая душа не прознала. Оттого и пришёл я к вам, тихому да новому, у которого в этом городе ни кумовьёв, ни длинного языка.

— Что за человек? Чем хворает? — любопытство во мне разгоралось не на шутку.

— А вот этого я вам пока не раскрою, — Скопин усмехнулся, но в усмешке его не было ни капли веселья. — Меньше знаете — крепче спите. Согласитесь — узнаете всё в свой черёд. А платят там столь щедро, что и шпага ваша, и весь ваш долг покажутся вам сущей мелочью. Подумайте, голубчик. Неволить не стану. Скажете «да» — сведу вас, куда надобно. А скажете «нет» — забудем этот разговор, и дело с концом.

Я смотрел на хитрое сухое лицо, и в голове моей роились вопросы, ответа на которые пока найти не мог.

Кто этот тайный больной, которому заказана дорога к лекарям? И во что я ввязываюсь, если отвечу согласием?

Чутьё, что вело меня с первого дня в этом чужом веке, твердило в один голос, что дело скользкое и пахнет бедой. То же самое чутьё нашёптывало, что ни денег этаких, ни случая этакого мне иначе вовек не сыскать.

— Мне надобно подумать, Силантий Поликарпович, — произнёс я наконец.

— Думайте, голубчик, думайте, — покладисто закивал Скопин. — Дело такое, что сгоряча не решают.

Домой я возвращался затемно. Шёл тёмными петербургскими улицами и всё вертел в уме скопинскую загадку. И так прикидывал, и этак, а она не складывалась.

Одно я знал твёрдо: спокойной жизни этот ужин мне не прибавил ни на грош.

* * *

С утра дом Бутурлиных гудел, как растревоженный улей. По коридору сновала прислуга, из поварни тянуло сдобой и жареным гусем, а Гришка протащил мимо меня корзину, доверху набитую зеленью. Я уже догадывался, из-за чего шум, но всё же решил уточнить:

— Гриша, по какому случаю переполох? — окликнул я его.

— Так день рождения нынче у барыни, Михайло Алексеич! — слуга притормозил и понизил голос. — Дарье Гавриловне сорок пять годков сравнялось. Барин с вечера велел стол накрывать честь по чести. Вы поздравить-то не забудьте, не то осерчает.

Про именины я заранее узнал, их тут справляют шумно, со всей роднёй да при попе. Причём именины в моём веке люди часто путали с днём рождения. А это совершенно разные вещи!

День рождения в дворянских домах отмечают куда скромнее, по-семейному, оттого меня никто и не предупредил. Благо я ещё с вечера приметил суету и кое-что припас.

Подарок я обдумывал загодя и поступил разумно по отношению к своему бюджету. Денег на безделицы у меня не водилось. А явиться с пустыми руками к женщине, что приютила меня под своей крышей, было немыслимо. И тут я вспомнил, как Анастасия однажды обмолвилась, что маменька велит беречь свечи и жжёт огарки до последнего огонька.

Вот и ответ!

За пару полушек я разжился связкой добрых восковых свечей, чистых и ровных, каких в этом доме из бережливости не водилось.

К полудню вся семья собралась в гостиной, куда позвали и меня. Дарья Гавриловна восседала в кресле в лучшем своём чепце, румяная и довольная, а вокруг толклись домочадцы.

— Маменька, с днём ангела… То есть с рождением! — выпалил Николенька и спрятался за брата.

— С рождением, душа моя, — пробасил Пётр Кузьмич и поцеловал жену в лоб. — Сорок пять, а хороша, как в девицах. Эй, Гришка, наливки вишнёвой неси, что в погребе!

Последним, с трубкой в зубах, явился Сергей Петрович и отвесил матери поклон, подмигнув мне на ходу.

— Поздравляю, маменька. Дай вам бог здоровья да терпения с нами, грешными.

— Уж терпения ты у меня выпросил на три жизни вперёд, — отозвалась баронесса, и все рассмеялись.

Дошёл черёд и до меня. Я поднялся, чувствуя на себе взгляды всех Бутурлиных разом, и протянул Дарье Гавриловне свой свёрток.

— Примите от чистого сердца. Дом ваш приютил меня, чужого человека, и за доброту эту мне вовек не расплатиться. А покуда вот, на долгие зимние вечера.

Баронесса развернула холстину у меня на глазах, и брови её поднялись. Связка свечей легла ей на ладони, белая и ровная.

— Свечи? — она глянула на меня поверх связки, и в глазах её мелькнуло живое. — Ишь ты! А ведь верно, к зиме они на вес золота. Серёжа вон трубкой дымит, а я огарки донашиваю.

— Затем и принёс, — улыбнулся я. — Чтоб вам зимние вечера было чем освещать, не жалея огарков.

Дарья Гавриловна поджала губы, скрывая улыбку. Но я понял, что угодить мне всё же удалось.

— Хозяйственный, — проговорила она с одобрением. — Не то что балбесы мои. Спасибо, голубчик. Уважил старуху.

Каждый раз удивляюсь… Сорок пять лет! Старуха! Эх, как же всё-таки непривычно человеку из двадцать первого века слышать такое.

Но внутри у меня потеплело. За две недели в этом доме я впервые услышал от строгой баронессы доброе слово в свой адрес. Чужим в этом доме я больше себя не чувствовал.

Обед затянулся. Подавали жареного гуся с мочёными яблоками, расстегаи и кисель. Пётр Кузьмич раскраснелся от наливки и принялся вспоминать турецкую кампанию. Пока он болтал, мальчишки таскали с блюда орехи. А Анастасия, оказавшаяся подле меня, наклонилась и заговорила вполголоса.

— А правда, что вы в больнице бедняков задаром лечите, Михайло Алексеич?

— Случается, что и задаром, — ответил я. — С иного и взять-то нечего. Чаще всего так и происходит.

Она подалась ближе, разглядывая меня с тем любопытством, что я не раз уже у неё подмечал. И вдруг она чуть сморщила нос, словно учуяла что-то незнакомое.

— У вас… — Настя запнулась и качнула головой. — Нет, померещилось.

Странно. Что же она имела в виду?

Допытываться я не стал. Барышня уже отвернулась к матери. Что она там учуяла, для меня осталось загадкой.

После обеда я вышел в сени глотнуть воздуха и наткнулся на Гришку.

Он стоял посреди буфетной над лужей вишнёвой наливки, растёкшейся по полу, и сжимал в руках пустой штоф. Увидев меня, сделал такое лицо, словно настал конец света.

— Ну вот… Вот те и праздник, — простонал он. — Барин же эту наливку из самой Москвы выписывал! Понёс долить, а тут кашель окаянный накатил! Кашлянул, руки у меня дрогнули. Ох… Заругает, ой заругает! А то и со двора сгонит.

Я притворил за собой дверь буфетной.

— Тише, не голоси. Слезами наливку обратно в штоф не соберёшь. Сколько в погребе осталось?

— Дак обыкновенной вишнёвой ещё штоф непочатый. Только она ж не та, попроще! — ответил Гришка.

— А Пётр Кузьмич нынче на какой по счёту чарке?

Я спросил это неспроста. Чарка — это небольшой сосуд для выпивания крепкого алкоголя. Другими словами, я поинтересовался, сколько рюмок уже выпил наш барон.

Гришка моргнул. До него дошло, рот его расплылся в ухмылке.

— Дак… на пятой, почитай. Если не на шестой.

— Вот и неси непочатый! — посоветовал я. — Дольём в этот штоф, остатки смешаем. Барин под доброй чаркой московскую от здешней и не отличит. А коли и начнёт возмущаться, спишет на то, что наливка к концу подвыдохлась.

Гришка смотрел на меня с таким облегчением, что чуть не прослезился.

— Михайло Алексеич, барин… Да вы же меня так спасаете! А вы ему точно правду не скажете?

— Не скажу, не скажу. Тащи давай! Не сдам я тебя барону, — пообещал я, и мы оба прыснули со смеху.

Пока Гришка бегал в погреб, я затёр лужу тряпьём и поймал себя на усмешке. Был у меня в прошлой жизни санитар Степаныч, такой же пройдоха и весельчак. Тот вечно придумывал, как бы списать недостачу спирта в отделении. Всё время попадался и выкручивался. Прошло двести лет, а человеческая натура не сменилась ни на йоту. Всё те же хитрости да круговая порука маленьких людей перед грозой начальства.

Когда с наливкой было покончено и повеселевший Гришка утащил штоф к столу, я отёр руки и шагнул в коридор. И там, у окна, меня поджидала Анастасия.

Она стояла, сложив руки на груди, и смотрела на меня так пристально, что я невольно замедлил шаг.

— Михайло Алексеич. Я давно хотела вас спросить, да всё не решалась.

— Спрашивайте, Анастасия Петровна.

Настя шагнула ближе. Совсем близко, так, что я уловил запах лавандовой воды от её волос. Она чуть приподняла подбородок, втянула воздух и прищурилась, будто складывала в уме трудную задачу.

— Я знаю вашу тайну, Михайло Алексеевич.