Глава 10

Митя тянул меня за рукав. И бежал он чуть ли не быстрее меня. Перепугался, видимо, не на шутку.

Мы свернули в проулок, потом во двор, а мальчишка всё причитал на бегу. Из этих обрывков я кое-что уже сложил. Они с братом играли. Видимо, в очередной раз били воображаемых французов. В итоге Митя подбил младшего на какую-то отчаянную затею, тот полез, сорвался и теперь лежал, не шевелясь. Подробности Митя рассказать не мог, поскольку мешали слёзы.

— Вот, вот тут! — выдохнул он, обогнув дровяной сарай.

Во дворе, у старой раскидистой липы, на земле лежал Николенька, младший из Бутурлинских мальчишек. Над ним хлопотала перепуганная дворовая баба, причитала и зачем-то брызгала на него водой. Я мягко отстранил её одним движением и опустился на колени рядом с ребёнком.

Старые навыки живо подавили во мне всё прочее: жалость, спешку и прочие мысли. Остался только отлаженный алгоритм работы.

Мальчик лежал в беспамятстве, но дышал, и дыхание его было ровным. Это я отметил первым прежде всего иного, потому что ровное дыхание уже значительно снижало риск наличия тяжёлых повреждений.

Я провёл быстрый, но внимательный осмотр.

Взглянул на голову. Осторожно ощупал затылок, темя и виски. Ни вмятины, ни крови, ни шишки. Заглянул в нос и уши, нет ли там сукровицы, что выдала бы трещину в черепе. Чисто. Приподнял пальцами веки, поглядел на зрачок. Зрачки были ровные, одинаковые, и оба сужались, когда на них падал свет. Голова не пострадала. Мальчишка не приложился о землю темечком. Скорее всего, упал на бок.

И это — очень хорошая новость. По крайней мере, самого страшного не случилось.

— Николенька, — позвал я негромко и похлопал его по щеке. — Николай Петрович. Открывай глаза.

Веки его дрогнули. Он застонал, поморщился и открыл глаза. Казалось, будто он просто спал, а я его разбудил и теперь мальчик спросонья ничего понять не может.

На деле оно примерно так и было. Это обычный обморок. Причём пустяковый. Такой часто бывает у детей из-за испуга или резкой боли. Увечье тут ни при чём. Сорвался, ушибся, испугался до темноты в глазах и обмер. Для ребёнка это нормально, а вот родителей порой такие состояния очень сильно пугают.

— Где… — пролепетал он и тут же сморщился от боли, схватившись за руку. — Ой! Рука!

Ага. А вот и настоящая беда. Правда, и эта беда невеликая.

Левую руку он держал неловко, прижав к себе. И я чётко видел, что в локте она сидит не так, как надо. Я бережно взял и ощупал его предплечье. Кости целы, перелома нет. А вот сустав в локотке выскочил, головка кости соскользнула со своего места. Обычное дело при падении, когда ребёнок инстинктивно выставляет руку или когда за неё кто-то дёргает. Вправляется такой вывих в один приём и, если знать дело, почти безболезненно.

И до чего же всё-таки хорошо, что у мальчишки именно такая травма, а не что похуже. Я ведь не так давно вправлял плечо здоровенному грузчику, и та работа была из тяжёлых. Труд там пришлось приложить зверский.

У грузчика было вывихнуто плечо, а у Николеньки локоть. Это совершенно разные вещи. Плечо держат могучие мышцы, рядом проходят крупные жилы да нервные стволы, и, чтоб поставить головку кости на место, нужна сила, сноровка и крепкие руки, а бедняга при этом орёт в голос, хоть ты тресни.

А тут совсем иное дело. Детский локоток, выскочивший от неловкого рывка, ставится на место мизинцем, одним коротким движением. У лекарей моего века для такой пустяковой беды и название было особое: «Нянькин локоть».

Потому что чаще всего случалась эта травма, когда нянька резко дёргала упрямое дитя за руку. Никакой натуги, никакой силы. А значит, и боли я Николеньке почти не причиню, надо лишь сделать всё быстро и не дать ему испугаться.

— Не реви, герой, — сказал я ему ласково. — Всё у тебя в порядке с рукой. Немного в суставе не туда повернулась. Я её мигом на место поставлю. Гляди-ка лучше вон на брата своего. Смотри, как ты его перепугал.

— В-вижу, — всхлипнул Николенька, задирая голову. — Да только это он сам меня на дерево погнал!

— Да кто ж думал, что ты неуклюжий такой! — обиделся Митя.

Николай хотел было что-то возразить, но не успел. Я специально отвлёк его на брата, воспользовался тем, что всё внимание мальчика ушло на спор. А затем сделал своё дело.

Мягко повернул и потянул его руку, и головка кости скользнула на место с тем едва слышимым щелчком, который для меня слаще музыки. Всё действие заняло мгновение. Мальчик и охнуть не успел, осёкся, удивлённо поглядел на руку.

— А… Как это? — он озадаченно пошевелил пальцами. — Не болит больше!

— Так я ж тебе сказал, мигом всё исправлю, — улыбнулся. — Подвигай легонько. Видишь? Слушается рука. Денёк побереги её, не виси на ветках, и будет как новая.

Николенька глядел на меня с восторгом. Только что было больно и страшно, а тут чужой дядька взял и всё исправил. Будто мальчишка и не падал вовсе.

— Вот это да! — выдохнул он. — Совсем не больно. А Митька говорил, лекари руки пилят.

— Это смотря какие лекари, — усмехнулся я и поднялся, отряхивая колени. — А ты, Митрий Петрович, тоже хорош! Зачем пугаешь брата? Я ж тебе занозу доставал, а ты клевету наводишь.

Митя стоял поодаль, белый как полотно, и глядел на брата во все глаза. Через секунду он опомнился и тут же кинулся ко мне.

— Михайло Алексеич, миленький, — затараторил он. Губы у мальчика дрожали. — Только батюшке не сказывайте! Это я виноват, я его на липу полезть подбил, спорили мы. Узнает батюшка, выпорет меня, и поделом. Не говорите, Христом богом прошу!

Мальчишка трясся не от страха перед поркой, это я видел. Трясся он оттого, что чуть не угробил брата, и теперь это знание хлестало его сильнее любой розги.

— Не скажу, — ответил я. — Доносить на вас двоих я не нанимался. Сами разбирайтесь, чья вина. А руку Николенькину поберегите оба, пару дней пускай не балует ею.

Митя закивал так истово, что я испугался, как бы он себе шею не свернул.

Мы повели Николеньку домой, и я придерживал его за плечо, приглядывая по дороге. Мальчишка уже оправился, бойко семенил рядом.

Дома, однако, тайна прожила недолго.

Не успели мы переступить порог, как навстречу выплыла Дарья Гавриловна, и при виде растрёпанного, перепачканного Николеньки с рукой, которую он на всякий случай бережно придерживал, всплеснула руками. Поднялся переполох. Сбежались слуги, явилась Анастасия, а следом, на шум, вышел из кабинета и сам Пётр Кузьмич.

Я уже приготовился отвести беду, сказать что-нибудь про пустяковую возню, в которой никто не виноват, но меня опередили.

— Батюшка, — вдруг выпалил Митя, и голос его дрогнул. — Это я виноват.

В прихожей стало тихо. Митя стоял, опустив голову, начал выкладывать всё начистоту. Не скрыл ни своей вины, ни моих заслуг.

Признание далось ему тяжело. Мальчишка мог бы и смолчать, я ведь обещал не выдавать. Но совесть в нём оказалась сильнее страха перед поркой, и за это я зауважал его куда больше, чем если бы он отмолчался.

Пётр Кузьмич выслушал, насупив брови. Перевёл взгляд с повинного Мити на Николеньку, который уже бойко шевелил вправленной рукой. Потом на меня.

— Стало быть, вправили, — проговорил он медленно.

— Пустячный вывих, Пётр Кузьмич, — отозвался я. — К утру и забудет. Кости целы, голова цела, я проверил. Здоров ваш Николай Петрович, бегать ему да прыгать.

Барон помолчал. Я ждал, что он обрушится на Митю, но старший Бутурлин поступил иначе. Положил тяжёлую руку на плечо повинному сыну и проговорил сурово, хоть и не повышая голоса.

— За то, что брата на глупость подбил, ответишь. После с тобой потолкуем. А за то, что повинился сам, не свалил на другого, хвалю. Мужчина тем и мужчина, что за свои дела отвечает.

Митя шмыгнул носом и кивнул.

На меня барон поглядел иначе, чем глядел обыкновенно. Без привычной настороженной прохлады.

— А вам спасибо, Михайло Алексеич, — сказал он. — Не только за то, что мальца выходили. За то ещё, что доносить не побежали, дали ему самому совесть показать. Это по-людски.

— Дети есть дети, Пётр Кузьмич. Меж собой пускай и разбираются.

Барон глядел на меня чуть теплее, и Дарья Гавриловна, уводя Николеньку, оборачивалась с благодарностью. Даже Сергей, наблюдавший всю сцену с лестницы, коротко мне кивнул. Капля за каплей, день за днём я понемногу переставал быть для них чужим и опасным.

Радость моя, впрочем, продержалась недолго, ровно до того мгновения, когда я смекнул, чем эта история обернётся для меня самого.

Дарья Гавриловна, осмотрев Николеньку и наслушавшись про липу, тут же решила наказать мальчишек отдельно. Нынче и завтра будут сидеть они дома, под замком, а доглядывать за ними будет Анастасия.

И это для меня — очень большая проблема.

Значит, Анастасия завтра останется дома…

И на собрании у Загряжских её рядом не будет. А у нас с ней был уговор. Она обещала держаться возле меня и, коли я запутаюсь в чужой речи, подсказать вполголоса, выручить, перевести незаметно. Я не собирался целиком и полностью полагаться на её помощь, но Анастасия могла стать моей запасной опорой. Тайным советником на случай беды. И эта опора только что рассыпалась из-за мальчишеской возни с липой.

Я постарался, чтобы лицо моё ничего не выдало. Улыбнулся Дарье Гавриловне и пошёл к себе. А в голове уже заработал расчёт. Подмоги не будет. Стало быть, придётся справляться тем, что есть. Как всегда, собственно, и было!

* * *

Последний урок Анастасия дала мне поздним вечером.

Мы засели в дальней гостиной, и она гоняла меня по всему, что мы успели пройти за два дня. Приветствия, учтивые обороты, ходовые вопросы. Я отвечал, спотыкаясь, ломал чужие звуки, но смысл уже ловил довольно быстро.

— Ну вот, — вздохнула она наконец, отложив книгу. — Чего могли, того добились. Не обессудьте, Михайло Алексеич, но за два дня чуда не выходит. Выговор у вас, простите, как у медведя, что азбуку учит.

— Я и не метил в краснобаи, — отозвался я. — Мне бы понимать, об чём речь, да не сесть в лужу. Но с этим, кажется, сладили.

— Сладили-сладили, — согласилась она. — Понимать вы стали куда лучше. Я нынче нарочно частила, путала вас, а вы всё равно справились. Это главное. Кивайте к месту, улыбайтесь, отвечайте коротко по-русски, и всё будет славно. А коли совсем припрёт, делайте вид, что французский вам не по сердцу, как батюшке. Вам поверят, вы ведь и впрямь его не жалуете.

Я невольно усмехнулся. Умная у Бутурлина дочь. Девочка, сама того не зная, повторила мой же первоначальный расчёт, и повторила верно.

— Спасибо, Анастасия Петровна, — сказал я искренне. — Выручили вы меня крепко. В долгу не останусь.

— Сочтёмся, — она лукаво улыбнулась. — Вы вон Николеньку даром выходили, так что мы, Бутурлины, вам уже задолжали, — она поднялась, присела в шутливом женском поклоне, который здесь именуют книксеном. — Доброй вам ночи!

Она ушла, а я ещё посидел, прокручивая в голове чужие фразы. И пришёл к выводу, что за эти два дня многое осело. И крепче, чем я смел надеяться.

Что ж, на том и будем стоять.

На следующий день весь дом Бутурлиных принялся гудеть, как растревоженный улей. Я и не подозревал, сколько хлопот у дворянской семьи отнимает простой выезд на званый вечер.

Дарья Гавриловна с самого утра не выходила из своих покоев, где над ней колдовали горничные. Туда носили платья, ленты, какие-то коробки, оттуда долго доносились приглушённые споры. Анастасия, хоть сама и оставалась дома с мальчишками, хлопотала вокруг матери, подавала советы, и в этой женской суете я, разумеется, не участвовал.

У мужской половины сборы шли проще, но и тут хватало своего порядка. И этот порядок я заучил заранее, общаясь со слугами и наблюдая за господами.

Чистая сорочка, непременно свежая. Кафтан тёмного сукна, парадный, не тот, в котором ходишь по будням. Сергей мимоходом обмолвился, что к Загряжским едут не в полном параде, по-простому, по-домашнему, но и домашнее это оказалось куда торжественнее всего, что я когда-либо носил.

Брился я тщательно, у зеркала. И несколько раз помянул недобрым словом здешние бритвы. Простые открытые лезвия, незащищённые ничем. Чуть зазеваешься — и срежешь заместо щетины собственную кожу.

Зато мел с ивовой веточкой пригодились даже больше, чем я думал. Вычищенные зубы придавали мне поутру бодрости, какой здешние не знали. Волосы я зачесал и прихватил, как это делают остальные мужчины. Но модной пудры на них сыпать не стал. Нет ни умения, ни желания этим заниматься.

Да… Ну и картина в итоге вышла.

Из зеркала на меня смотрел не сонный больничный лекарь и не пьяница из Демута, а собранный, опрятный молодой дворянин, которому не зазорно показаться в приличном доме. Оставалось только не уронить это впечатление за вечер.

* * *

Выехали мы ближе к сумеркам.

Карета у Бутурлиных была не новая, но крепкая. В ней мы без проблем смогли разместиться вчетвером. Пётр Кузьмич с супругой на почётном месте, мы с Сергеем напротив. Барон, едва мы тронулись, принялся ворчать на петербургские мостовые, из-за которых нас так немилосердно трясёт.

Я же молча смотрел в окошко.

Мы катили вдоль Фонтанки. Та же вода, та же неспешная дуга набережной, те же мосты горбами, что и в моё время. А вот берега стояли иные. Не было ещё половины тех дворцов, что я помнил.

— Далеко ли ещё? — спросил я Сергея, чтоб завести беседу.

— На той стороне, к Измайловскому ближе, — отозвался он. — Семён Андреич там особняк держит, у самой воды. Скоро уж будем.

— Расскажи подробнее про хозяина, — попросил я вполголоса. — А то приеду как впотьмах.

Сергей покосился на отца, но тот увлечённо толковал о чём-то с женой, поэтому нам можно было говорить спокойно на любые темы.

— Да я тебе уж сказывал. Любит гостей Семён Андреич, душа нараспашку, дом у него вечно полон, — Сергей помолчал. — Они с батюшкой давние знакомцы, ещё по службе. Семён Андреич бригадиром вышел в отставку, а воевали-то они в одну пору, в турецкую кампанию. Батюшка его и чтит за это, фронтового товарища. Оттого и ездим к ним, хоть матушка не больно жалует Аграфену Тихоновну. Языкаста сверх меры.

— А я к ним каким боком? Чужой ведь человек.

Этот вопрос я задал намеренно. По двум причинам. Во-первых, я хотел разобраться, как здесь работают связи. Во-вторых, было бы неплохо прощупать, как изменилось отношение Бутурлиных ко мне. Хочется знать, что я двигаюсь в верном направлении.

— Ты Салтыков, сын батюшкина друга. Этого довольно, — заключил Сергей. — Только держись там пристойно, Михайло. За тебя нынче и наш дом отвечает.

— Чести не уроню, — пообещал я.

Особняк Загряжских открылся за поворотом, у самой набережной. Дом был хорош, с колоннами по фасаду и освещёнными окнами, из которых на тёмную воду падали жёлтые квадраты света. Навскидку жилых комнат там явно больше трёх.

У подъезда уже стояло несколько карет, выездные толклись у коновязи.

Наша карета подкатила к самому крыльцу. Выездной соскочил, откинул подножку, и я ступил на мостовую следом за бароном.

В сенях нас встретил швейцар. Я отдал ему лёгкий плащ, в котором приехал. Откуда-то из глубины дома доносились голоса, музыка, смех. Лакей повёл нас вверх по широкой лестнице, и на верхней её площадке, в свете множества свечей, нас уже ждал хозяин.

Семён Андреич Загряжский оказался полным стариком с добродушным лицом и оглушительно громким голосом. Он вышел к нам навстречу, распахнул объятия и обрушил на барона поток приветствий.

— Mon cher ami! — загремел он, обнимая Петра Кузьмича. — Enfin! Que je suis heureux de vous voir!

Ну вот… Началось. Причём куда быстрее, чем я полагал.

Я направил всю свою концентрацию в слух, как учила Анастасия. И к своему собственному удивлению, кое-что да понял. Конечно, не слово в слово — на это и рассчитывать не стоит. Большинство оборотов, как и ожидалось, проскользнули мимо.

Но смысл я ухватил чётко. Хозяин радовался встрече, говорил, что счастлив видеть Бутурлина.

Ух, отлично! Всё-таки два дня мучений с носовыми звуками не пропали даром!

Пётр Кузьмич, верный себе, всё же ответил по-русски, коротко и тепло.

— И я рад, Семён Андреич. Здравствуй, старый чёрт. Принимай гостей!

Хозяин, давно его зная, ничуть не обиделся, только расхохотался и хлопнул друга по плечу.

Настал мой черёд. Пётр Кузьмич обернулся ко мне.

— А это Михайло Алексеич Салтыков, сын старинного друга моего, Алексея Петровича. При мне нынче живёт, лекарским делом занимается.

Я поклонился, следуя заученным правилам этикета. Старался выглядеть расслабленным, но глубоко внутри готовился к очередной задаче. Хозяин вполне мог заговорить со мной по-французски. Но, к моему счастью, Семён Андреич не стал переходить на этот язык с незнакомым гостем. Он оглядел меня с головы до ног добрым цепким взглядом и пробасил:

— Салтыкова сын! Как же, наслышан про Алексея Петровича. Как он там, в Москве? Кланяйтесь батюшке при случае! — он не дал мне ответить ни на одну из своих реплик и тут же продолжил: — Лекарь, говорите? Дело хорошее, дело нужное. Милости прошу, сударь, будьте как дома.

— Благодарю за радушие, Семён Андреевич, — ответил я.

Первое испытание я прошёл. Хозяин остался доволен, барон не поморщился, и я с облегчением шагнул в залу следом за хозяевами.

Гостиная создавала впечатление обжитого, людного дома. Народу собралось много, но толпой бы я это собрание не назвал. В основном здесь только знакомые хозяев. Собираются они не в первый раз, а потому держатся по-свойски. Без той натянутой парадности, которая могла бы мне помешать. Всё-таки я привык ещё не ко всем нормам местного этикета.

Сергей, следуя за отцом, ненадолго остановился около меня и прошептал:

— Жадовского ещё нет. Может, и вовсе не будет нынче. Ты не маячь, держись к нашим поближе.

Я кивнул и принялся осматриваться.

Общество собралось пёстрое. Несколько пожилых господ военной выправки толковали в углу о чём-то своём. Видимо, такие же отставные служаки, как и сам хозяин.

Дамы расположились на диванах. С ними болтала остроносая хозяйка Аграфена Тихоновна. Она взглядом ощупывала каждого входящего, будто прикидывала, можно ли извлечь из гостя какие-нибудь слухи.

Рядом с фортепьяно собралась молодёжь. И многие из них обратили на меня внимание. Новое лицо в знакомом кругу всегда притягивает взгляды. А уж лицо с такой репутацией, как у бывшего Михайлы, и подавно. Некоторым, кажется, уже удалось меня узнать.

Вскоре ко мне подплыла сама хозяйка. И улыбка мне её не понравилась. Если хозяин оставил впечатление добродушного человека, то в его жене я мигом уловил капельку яда.

— Так это вы и есть тот самый молодой Салтыков? — осматривая меня, пропела Аграфена Тихоновна. — Наслышаны, наслышаны. О вас, сударь, по Петербургу прелюбопытные истории ходят. Будто бы вы и в части сидеть изволили, и в лекари подались, что для дворянина, согласитесь, престранно. Что же это вас в такое сословие потянуло?

Вопросов она задала достаточно, чтобы несколько человек услышали наш разговор. Ловушка. Ответь я неловко — и к утру люди будут болтать, как молодой Салтыков мялся да краснел, оправдываясь за своё ремесло.

Но я был к такому готов. Подобные уколы я уже отбивал, и не раз.

— Истории ходят, сударыня, оттого, что людям скучно, — ответил я спокойно и с улыбкой. — А в лекари меня потянуло то же, что и всякого, кто хоть раз видел, как умирает человек: желание спасти. Вы говорите, что лекарское сословие престранное? Что ж, может быть. Зато когда у вас или у близких ваших, не приведи бог, прихватит сердце среди ночи, вы за дворянской спесью посылать не станете. Пошлёте за лекарем. Каким бы странным он ни был.

Среди тех, кто слышал наш разговор, послышались одобрительные голоса. Аграфена Тихоновна на миг даже растерялась. Явно не ждала от меня отпора. Но тут же взяла себя в руки и постаралась перевести всё в шутку.

— Ах, как сказано! Остёр! Остёр у вас язык, молодой человек, — она погрозила мне веером и упорхнула к другим гостя.

Я перевёл дух. Первая стычка осталась за мной, но я понимал, что вечер только начинается. И впереди таких стычек ещё целое множество.

Вскоре гостей пригласили к столу. Расселись все просто, кто как хотел. Без долгого чинного разбора. Я оказался с краю, в дальнем конце, и меня это вполне устраивало. Чем дальше от хозяйки с её вопросами, тем спокойнее.

Заиграла музыка, забегали лакеи с блюдами, и в гостиной поднялся гул застольной беседы. Французский перемешивался с русским, но пока что у меня не было повода вслушиваться в чужие разговоры.

Я ел неспешно, держался тихо и вскоре поймал себя на мысли, что вечер складывается недурно. Язык меня не выдал, хозяйку я осадил, барон поглядывал одобрительно — всё идёт по плану.

И ровно в тот момент, когда я уже решил, что гроза прошла стороной, в дверях столовой возникло движение.

Прибыл запоздавший гость. Головы гостей повернулись к дверям. И по их шепоткам я сразу понял, что прибыл тот, кого здесь хорошо знают и давно ждут.

Сергей поймал мой взгляд и коротким кивком дал понять, что за человек только что прибыл.

В столовую, улыбаясь обществу, вошёл Аполлон Гаврилович Жадовский.

— Прошу простить опоздавшего, господа! — провозгласил он с порога. — Каюсь, каюсь! Но согласитесь: лучше явиться к концу хорошего ужина, чем к началу дурного.

По столу прокатился смешок. Я сходу понял, каков из себя этот человек. Жадовский из тех, кому достаточно раскрыть рот — и все остальные сразу к нему потянутся.

Он прошёл вдоль стола, рассыпая поклоны хозяевам, поцеловал руку Аграфене Тихоновне. Затем покивал знакомым, роняя на ходу словечки, от которых гости то и дело заливались хохотом. Теперь понятно, почему меня просили быть с ним осторожным. Этот человек владеет вниманием всего зала.

Вдруг, закончив обход, Жадовский сделал то, чего я никак не ждал.

Он направился прямиком в дальний конец стола и опустился на свободный стул рядом со мной. Да так непринуждённо, будто место это держали для него весь вечер.

Через мгновение Аполлон Гаврилович повернулся ко мне, улыбнулся во весь рот и жестом поманил к себе.

Будто собирался что-то мне прошептать.