Глава 14

Я сильно рисковал. Шанс победить был «пятьдесят на пятьдесят».

Но…

Из-под лезвия толчком ударило наружу, и мне пришлось сдержать улыбку облегчения. Улыбаться сейчас точно не время. Невежливо показывать такие эмоции перед страдающим пациентом.

Но факт остаётся фактом — я смог. Победил!

Гной.

Густой и зловонный, он хлынул из раны. Не кровь. Гной!

В жизни не радовался я так дурно пахнущей жиже. Гной означал главное: нарыв был настоящий, я не ошибся, и вся дрянь, что копилась под кожей, теперь выходила наружу. Густой, под напором — значит, полость ещё оставалась отграниченной. Я успел.

А окажись вместо неё зловонная жидкость вперемешку с распадающейся мёртвой тканью — антонов огонь уже пожрал бы всю ногу, а следом и самого старика. А уж если вместо гноя кровь пошла бы, значило бы, что лезвие моё вскрыло проточенный заразой сосуд, и старик истёк бы под руками прежде, чем я унял бы кровь. Загубил бы я героя Очакова при свидетелях.

Майор под моими руками обмяк и перестал хрипеть. Распиравшее ногу изнутри давление спадало на глазах, и отрава, что гуляла по телу, уже не душила старика с прежней силой. Я надавил вокруг раны, выгоняя остатки, и гадость всё текла и текла в подставленный Никитиным таз.

— Жив, — выдохнул Никитин. — Михайло Алексеич, он же дышит ровнее!

— Дышит, всё идёт по плану, — я не отрывал глаз от раны. — Таз держите. Это ещё не всё.

Главное было впереди. Гной я выпустил, но корень беды сидел глубже. Я взял зонд, тонкий и длинный, и осторожно повёл его в глубину раны, к самой кости. Майор застонал, заворочался.

— Терпите, Захар Лукич, терпите, голубчик. Сейчас самое важное, — успокаивал его я.

Зонд уткнулся во что-то твёрдое. Не в кость, её я уже нащупал рядом. Это твёрдое было инородным металлом, засевшим в живой плоти намертво. Сердце моё застучало чаще. Вот она! Чёртова турецкая пуля.

Я взял из своего футляра щипцы, длинные, с тонкими губками, какими достают из ран засевшие пули, и, перехватив зонд, полез следом. Майор взвыл в голос.

— Фрол! — рявкнул я. — Хватит дуться у двери, иди сюда! Держи ему ногу, да крепче. Никитин, плечи!

Цирюльник, ворча, навалился майору на голень, Никитин притиснул плечи. Старик бился под нами, выгибался, сыпал бранью пополам со стоном. Глядел я на него и понимал, как тяжело ему приходится без полноценной анестезии.

Ведь в горячечном бреду чудилось старику, что снова он под Очаковом, в дыму и крови.

— Турки! Турки лезут! — хрипел майор, мотая головой. — Держать редут, ребята! Не отдавать!

— Держим, Захар Лукич, держим, — бормотал я, не отрываясь от раны. — Не отдадим мы ваш редут. Лежите смирно!

Я нащупал щипцами инородное тело, ухватил и потянул. Оно не поддавалось, засело крепко, вросло за долгие годы. Я тянул, проворачивал, чувствовал, как по лбу катится пот, а старик подо мной ревёт раненым медведем.

И вот оно подалось.

Я вытащил руку из раны, разжал щипцы. И на окровавленную мою ладонь легла пуля. Или, как её звал Захар Лукич — «турок».

Я разглядывал извлечённую находку. Расплющенный, почерневший комок свинца, не больше лесного ореха. Почти двадцать лет он просидел в ноге старого солдата, тлел в кости и едва не свёл человека в могилу. Жалкий кусочек металла. А сколько бед натворил!

— Гляньте, Захар Лукич, — я поднёс свинец к его лицу. — Вот ваш мучитель. Долго же он в вас сидел. Но больше вы от него не пострадаете.

Майор, бледный, мокрый от пота, скосил глаза на свинцовый комок у меня в руке. И вдруг по седым его бакенбардам покатилась слеза.

— Он! — прохрипел старик. — Он, проклятый. Я ж его под Очаковом… на бастионе принял…

— Тише. После расскажете. Теперь рану почистить — и спать.

Водка с настойкою, что я влил в майора перед разрезом, лишь притупили боль, целиком снять её им было не под силу. Местная анестезия в эту эпоху и впрямь оставляет желать лучшего, да иного у меня под рукой не было.

Без хмеля да капель старик не вытерпел бы. Помер бы от одной боли.

В моём веке я усыпил бы его наглухо, и он не почувствовал бы ни укола. А здесь о таком и не мечтали. Резали по живому, и стоял в больницах крик, от которого стыла кровь. Оттого хороший хирург в эту эпоху первым делом ценился за быстроту. Чем скорей режешь, тем меньше мучений.

Поэтому и я старался провести операцию максимально быстро. Приходится порой следовать не только правилам хирургии двадцать первого века, но и привыкать к местным законам.

Я промыл рану вином, крепким, какое сыскалось у Фомы Игнатьевича в смотрительской. Эх, знал бы кто, как мне здесь не хватало обыкновенного спирта да чистой кипячёной воды! В моём веке с такой раной легко разобрались бы антисептики, и закрыл бы я её наглухо без всякой опаски. А тут единственным моим оружием против заразы оставались вино, чистая тряпица да собственная дотошность. Оттого наглухо рану я зашивать не стал. Заложил в неё узкую полоску чистого полотна, чтоб остатки дряни выходили наружу, а не копились внутри.

К полудню майор уснул, и сон его был тих, без бредового метания. Я сидел рядом и щупал пульс. Час от часу он выравнивался, жар отступал. Тело, избавленное от свинца и гноя, наконец принялось залечивать само себя.

Штосс всё это время торчал в углу со своим листом, писать перестал давно. Когда сделалось ясно, что майор будет жить, он молча поднялся.

— Что ж вы не пишете, Иван Георгиевич? — не удержался я. — Самое время. «Сего числа сверхштатный лекарь Салтыков извлёк из ноги отставного майора турецкую пулю, кою прочие лекари не могли достать семнадцать лет, и тем спас больного от антонова огня». Извольте и число поставить. Чтоб после не вышло промеж нас недоразумений.

Турецкая война была семнадцать лет назад, просто майор постоянно округлял до двадцати.

Штосс глянул на меня так, будто я ему в душу плюнул. Сунул лист под мышку и вышел вон, не проронив ни слова. Донос его Сабурову оборачивался теперь против него самого. Отписал в совет, что я гублю заслуженного офицера, а офицер возьми да выживи. Неловко же ему будет перед дотошным Сабуровым!

В дверях появился Мейер. Давно ли он там стоял, я не приметил.

— Стало быть, пуля, — проговорил он, разглядывая свинцовый комок у меня в пальцах. — Семнадцать лет в кости, и ни один лекарь не догадался, — он покачал головой. — А вы, сударь, догадались. Откуда только в вашей голове всё это берётся, ума не приложу.

— Из наблюдения, Карл Фёдорович, — ответил я привычно. — Рана не заживает годами, стало быть, что-то ей мешает. Простая логика.

— Из наблюдения… — Мейер хмыкнул. — Ну-ну. Наблюдательный вы наш.

Он ещё постоял, поглядел на спящего майора и ушёл. А я понял, что отношение старшего лекаря ко мне переменилось окончательно.

Под вечер майор очнулся. Я как раз менял ему повязку. Он долго глядел на свою забинтованную, но целую ногу, потом буркнул, не подымая на меня глаз.

— Вы это… господин Салтыков… Я ведь вас коновалом обозвал. Молокососом. А вы мне ногу спасли. Простите уж старого дурака. Я сам уже не верил, что выйдет что-то дельное.

— Полно, Захар Лукич, — улыбнулся я. — Кто ж в горячке да под ножом ласковым бывает? Верно, никто. Так что поправляйтесь. Нога ещё послужит вам. Вот увидите.

— Послужит… — Майор отвернулся к стене, и широкие плечи его дрогнули. Не хотел старый солдат, чтоб я видел его эмоции.

* * *

Прошло три дня.

Майор шёл на поправку так бойко, что я только диву давался. Рана очищалась, жар не возвращался. А Захар Лукич, отъедаясь на больничных харчах, снова сделался ворчлив и криклив. Только теперь его брань звучала для меня как музыка. Бранится — значит живёт!

На третий день меня снова позвали к Робеку.

Главный врач встретил меня, не вставая из-за стола, но взгляд его блёклых глаз был куда теплее прежнего.

— Садитесь, Салтыков, — он отложил перо. — Майор ваш меня нынче утром обругал. Требовал бульону погуще да велел гнать в шею цирюльника с банками. Дерзкий бодрый старик, ничего не скажешь!

— Это добрый знак, Михаил Михайлович.

— Знаю, что добрый, — Робек чуть усмехнулся. — Пулю, которую вы достали, я уже изучил. Что тут сказать? Достойная работа, сударь. Вы своё доказали, — он коротко кивнул. — Нынче же отпишу в Опекунский совет, что беру вас в штат. Лекарем при больнице, на жалованье. Бумаги — дело небыстрое, недели две-три проволочки. Сабуров у нас — бумажная душа. Он своё возьмёт, долго возиться будет. Но слово своё я сдержу. Место за вами. Считайте, что вы теперь наш!

Неужто получилось… Чуть меньше месяца прошло, но мне всё же удалось. Штатный лекарь! Жалованье, права, твёрдая земля под ногами. То, ради чего я бился с первого дня в этом чужом теле.

По сути роль моя никак не меняется. Я буду делать то же, что делал последние недели. Одно лишь различие — не бесплатно! А деньги мне сейчас очень важны. Каждая копейка.

— Благодарю, Михаил Михайлович. От души.

— Меня после поблагодарите, делом, — Робек снова взялся за перо, но, помедлив, добавил: — И вот что ещё. Штосс на вас в совет отписал всё-таки. Думаю, вы уже могли об этом догадаться. Так я ту бумагу придержал у себя. Незачем совету кляузы читать, когда больной жив-здоров. Но и вы Штосса не дразните попусту, сударь. Уязвлённая змея злее вдвое.

— Учту, — кивнул я и покинул кабинет Робека.

Думал я о том, до чего же мне повезло с главным врачом. Иной на месте Робека дал бы кляузе ход да избавился бы от беспокойного новичка чужими руками — и всё на этом! А этот швед старой закалки сам меня прикрыл, да ещё и предостерёг. Видать, и впрямь не зря имя его сохранилось в истории. Побольше бы таких людей этому веку.

Сейчас ещё не время, но позже я бы с радостью с ним пообщался на разные темы. Медицинские и не только. Как минимум мне интересно разузнать историю оспопрививания. Робек сильно повлиял на процесс вакцинации.

Но сейчас не до разговоров. Ведь в палате майора меня поджидал сюрприз. Захар Лукич, отобедав, пребывал в благодушии и поманил меня к себе пальцем.

— Слушайте, Михаил Алексеевич. Присядьте-ка, — он понизил голос, будто собрался открыть великую тайну. — Я о вас всё думаю. Вы мне ногу спасли. А Бессонов добра не забывает. Денег у меня нынче негусто, отставная пенсия — слёзы. Зато связи остались.

Я навострил уши.

— Служил со мной под Очаковом один человек, — продолжал майор. — Лекарь полковой. С местными коновалами его и сравнивать не стоит. Настоящий мастер! Он на войне ноги пилил сотнями. А после в большие люди вышел, по военно-хирургической части. Ныне в Петербурге, в чинах ходит. Голова! Вот с кем вам знаться надобно, а не с цирюльниками всякими. Поправлюсь, встану на ноги и постараюсь свести вас. Не обещаю, что выйдет толк, человек он очень занятой. Но познакомлю точно. Даю слово майора. А там уж сами себя ему покажете.

Военно-хирургическая часть, значит…

Полковой лекарь, что вышел в большие люди. Чёрт меня подери, да ведь это — огромный шанс! Вот она, ниточка, которую ни за какие деньги не купишь. В моём веке такие знакомства решали целые карьеры. А уж в этом веке, где всё держалось на связях да покровительстве, и подавно. Имени майор не назвал, и когда сведёт, тоже не уточнил. Но даже одно обещание дорогого стоило.

— Буду благодарен, Захар Лукич, — сказал я искренне. — Поправляйтесь скорее.

Домой я вернулся в приподнятом духе. Весть о том, что мне выделили штатное место, Бутурлины встретили шумно. Барон хлопнул меня по плечу и велел Гришке нести наливки. Той самой московской, что чудом пережила Гришкину неуклюжесть. Сам я спирт внутрь не принимаю, но время с бароном проведу. Раз уж он так искренне за меня порадовался.

Дарья Гавриловна и прочие Бутурлины также меня поздравили.

Вот только за общим этим весельем точила меня одна навязчивая мысль. Поднявшись к себе, я придвинул свечу и в который раз занялся подсчётами.

Нынче двадцать восьмое августа. Шпагу деда я должен выкупить к Рождеству Богородицы, к восьмому сентября. Стало быть, в запасе у меня одиннадцать дней. Одиннадцать! А нужно двести тридцать три рубля ассигнациями.

Я горько усмехнулся. Жалованье штатного лекаря всего рублей триста в год, да и того ещё две-три недели ждать, покуда Сабуров бумаги перебирает. За одиннадцать дней с такого жалованья не выручить мне и десятой доли долга, хоть сутками без отдыха работать буду.

Нет… Честным лекарским трудом шпагу в срок не выкупить. Никак.

Оставался один-единственный путь к таким деньгам, и вёл он в сырой полуподвал к Силантию Поликарповичу Скопину. К его загадочному больному, о котором я старался не думать. Но избавиться от этих мыслей не мог.

Что ж. Деваться некуда. Пора уже выяснить, что мне предлагает процентщик.

К Скопину я отправился тем же вечером, не откладывая.

На сей раз процентщик пирогов не метал, сидел за конторкой и щёлкал на счётах. Завидев меня, он отложил костяшки и расплылся в сухой своей улыбке.

— А, Михаил Алексеевич! Голубчик! — он привстал. — Наслышан, наслышан о ваших подвигах. Майора-то, говорят, с того света воротили, пулю из него достали? Весь Литейный гудит. Растёте, голубчик, растёте.

Каждый раз поражаюсь, как же быстро тут расходятся слухи. И ведь нет ни телефонов, ни интернета. А всё люди как-то узнают!

— Дело своё делаю, Силантий Поликарпович, — ответил я, садясь напротив. — А пришёл я вот зачем. Помните, сказывали вы про больного? Про того, что к обычным лекарям идти не может. Я надумал. Расскажите толком, что за человек и чем хворает. Тогда и решу окончательно.

Скопин пожевал губами, оглядел свой полуподвал. Была у него такая привычка, будто и в собственном убежище он опасался чужих ушей. Не первый раз уже такое наблюдаю.

— Что ж, — проговорил он тихо. — Кое-что скажу. Не всё. Всего пока что раскрыть нельзя. Но кое-что объясню. Чтоб вы понимали, во что встреваете.

Он наклонился ко мне через конторку.

— Особа эта… высокая. Очень высокая, Михаил Алексеевич. Куда выше, чем вы вообразить себе можете. Имени не назову, и не просите. За одно имя мне язык укоротят. А вам и того хуже. Живёт та особа взаперти, никого к себе не пускает, лица не кажет. А коли и выйдет к кому, то под вуалью густою, чтоб ни единой черты лица её не разглядеть.

— Чем же хворает? — спросил я, чувствуя, как любопытство во мне разгорается не на шутку.

Но я уже начал догадываться.

— А вот тут самое скверное, — Скопин понизил голос до шёпота. — Хворь у особы той… по лицу. Лицо ей портит, разъедает! Раньше, сказывают, красавицей она была писаной, а ныне в зеркало глянуть боится. Лекарей к ней звать нельзя. Всё разболтают, весь город прознает о её беде. А для такой особы огласка пострашнее смерти. Оттого и ищут лекаря тихого, нового, чужого в столице. Вы подходите идеально.

Вот оно что. Хворь, что разъедает лицо да требует молчания пуще могилы. Лекарю тут долго объяснять не надо. Я перебрал в уме все хвори, что уродуют человеческое лицо, и почти на всех мог бы поставить крест. Кроме одной. Той, что зовут здесь любострастной да французской болезнью. Той, о которой в приличном обществе и шёпотом-то поминать срамно. Если это она, то ясно, отчего такая таинственность. Высокая особа с французской болезнью. Да это же погибель всему роду, конец и чести, и положению, и доброму имени.

Сифилис. Скорее всего, о нём зашла речь.

— А как же мне лечить того, кого и видеть не дадут? — спросил я. — Лекарю в потёмках работать несподручно. Больного осмотреть надобно. Лицо увидеть придётся, не обессудьте.

Скопин закивал.

— Осмотрите, Михаил Алексеевич, осмотрите. Только не здесь и не у вас. За вами пришлют карету, ночью, без гербов. Повезут с занавешенными окошками, чтоб вы и сами не ведали, куда едете. Так уж заведено. Особа бережётся пуще глаза.

Вот уж не думал, что умудрюсь встрять в такую историю. В моём веке такое можно было увидеть только в каком-нибудь кино про шпионов или бандитов. А тут всё наяву.

Во что же я ввязываюсь?

— Берётесь, господин Салтыков? — Скопин впился в меня глазами. — Платят там… — он понизил голос ещё пуще и назвал сумму. — Сто пятьдесят рублей по итогу вы получите. Могу пообещать. Может, и больше — тут уж зависит от того, как хорошо отработаете.

Я едва не присвистнул. Это в пятнадцать раз больше, чем я беру с некоторых пациентов.

Рискованно. Но попытаться стоит.

— Так вы и шпагу, быть может, свою выкупить сможете, — тихо сказал Скопин, будто читая мои мысли. — Ну? Сведу вас, голубчик? Только уговор: ни единой живой душе. Ни барону, ни дружкам, ни попу на исповеди. Прознают — и обоим нам несдобровать.

Я молчал. Чутьё моё, что вело меня с первого дня в этом веке, выло в голос. Хотелось бросить всё это, отказаться. Дело казалось тёмным и пахло бедой. Высокая особа, тайна под страхом смерти, болезнь, которую в тысяча восемьсот пятом году не вылечит никто на свете, даже я.

Да, не вылечит. Я знал, чем лечат эту хворь здесь. Ртутью, что калечит больного похлеще самой болезни. И знал, что настоящее лекарство от неё придумают только через сто с лишним лет, ближе к моему веку. Будь у меня под рукой хоть толика тех снадобий! Но не было их. А были ртуть, чистота да мои знания. Кое-что я всё же мог. Загнать болезнь вглубь да вернуть особе её лицо я, пожалуй, ещё сумею. Но не более.

И всё же… Двести тридцать три рубля. Одиннадцать дней. Дедова шпага в закладе. Деваться мне некуда. А тут и деньги, и случай, какого вовек больше не сыщешь. Да и любопытство… Проклятое моё лекарское любопытство! Уже не даёт оно мне покоя.

— Берусь, — сказал я. — Сводите.

Скопин расплылся в улыбке и потёр сухие ладони.

— Вот и славно, господин Салтыков. Вот и славно. Ждите весточки на днях. Сведу вас куда надобно.

Домой я шёл затемно. И чем ближе подходил к дому, тем сильнее крепло во мне чувство, что нынче вечером переступил я какую-то черту. Назад дороги уже не будет.

* * *

Весточка от Скопина всё запаздывала, да дела не ждали. Через день после нашего разговора отправился я на Сенную, приглядеть кое-чего из припасов подешевле и заглянуть к травнику, что держал там лавку с сушёными кореньями.

Сенная площадь жила своей оглушительной жизнью. Орали разносчики, ржали лошади, пахло сеном, рыбой и горячими пирогами разом. Бабы торговались до хрипоты, мужики волокли мешки, шныряли в толпе карманники, высматривая ротозеев. В моём веке на этом самом месте раскинется станция метро и потечёт под землёй людская река. А ныне тут торговали сеном да репой. Даже и не верится, что эти места так сильно изменятся в будущем!

Я уже сторговал у травника пучок нужных кореньев, когда меня окликнули.

— Михайло! Михайло Алексеич, ты ли это⁈

Я обернулся. Голос узнал без труда.

Сквозь толпу ко мне протискивался Аркашка. Тот самый прихлебатель прежнего Михайлы, что отирался при нём по трактирам да пил за его счёт у Демута. Я-то надеялся, что отвадил его навсегда. Не тут-то было.

— Вот так встреча! — Аркашка похлопал меня по плечу. Дыхнул застарелым перегаром. Одет он был в обтрёпанный сюртук, лицо помятое, глазки так и бегали. — А я тебя обыскался, друг! Куда ж ты запропал? Ни в трактире тебя, ни в старых наших местах. Говорят, в лекаря подался, в больнице служишь? Ну и ну!

— Подался, — сухо ответил я, высвобождаясь из его объятий. — Мы с тобой уже виделись и говорили об этом. Забыл? Так чего тебе надо, Аркадий? Я тороплюсь.

— Да куда ж ты вечно торопишься! — он притворно обиделся. — Старых друзей чураешься? А ведь сиживали мы с тобой у Демута, бывало, до самых петухов. Эх! Глашу-то помнишь? А Дарьюшку? Весёлое было времечко.

Я насторожился. Никаких Глаш и Дарьюшек я, понятное дело, не помнил. Это были тени из жизни прежнего Михайлы, в которую я угодил как в чужой кафтан.

— К делу, Аркадий, — оборонил я. — Денег я тебе не дам, коли ты за этим.

— Денег? — Аркашка прижал руку к груди с видом кровно оскорблённого. — Да бог с тобой, Михайло! Я к тебе по-дружески, предостеречь, — он понизил голос и придвинулся ко мне вплотную. — Тут такое дело… Помнишь июль? То самое дельце? Которое ты по-тихому пытался решить.

— Понятия не имею, о чём ты говоришь, — сухо ответил я.

Попытался его спровоцировать. Но Аркашка оказался хитрее, чем я думал.

— Ну! Не делай вид, что забыл. Грех такое забывать, Михайло! Так к чему это я всё вёл… Ах да! Объявился тут один человечек. Тебя ищет. Всё расспрашивает, где да как тебя сыскать. И уж поверь мне — не из добрых он, Михайло, ой не из добрых! Я-то по старой дружбе помалкиваю. Не хочу тебе навредить, поэтому язык за зубами держу. Да только язык, он ведь чешется… А у меня видишь как получается? И в горле сухо, и в кармане ветер гуляет… Так что скажешь? Понимаешь, к чему я клоню?

Вот ведь зараза…

Шантаж, завёрнутый в дружескую заботу. Аркашка знал что-то о прошлом прежнего Михайлы, о каком-то июльском деле, и теперь тянул из меня деньги за молчание. Беда была в том, что я понятия не имел, что за грех числился за моим предшественником. А спросить прямо нельзя. Это значит выдать себя с головой.

Но всё же о каком деле речь? Неужто предшественник мой не только пил, но ещё и преступными делами промышлял? Нет… Быть того не может. Только таких проблем мне и не хватало.

Я решил зайти с другого боку, выведать хоть что-нибудь. Нужно достать из Аркашки информацию. Чувствую, в опасное дело я ввязался. И видимо, это даже к лучшему, что я встретил этого пьяницу на Сенной.

— Что за человечек-то? — спросил я небрежно. — С лица хоть опиши.

— О-о, нет! — Аркашка замахал руками и опасливо оглянулся. — Этого я тебе задаром не выложу, Михайло. Скажу одно: дело ваше июльское не пустяк был. Как ты в тот раз… — он осёкся, поймав мой взгляд, и хитро прищурился. — Да ты сам всё помнишь не хуже моего. Гони полтину, и я развяжу язык до конца.

— Помолчишь ты или нет — твоё дело, — ответил хладнокровно. — А пугать меня не трудись. Чист я перед законом.

— Перед законом-то, может, и чист, — осклабился Аркашка. — Да человечек тот в суд на тебя пойдёт. А если и не пойдёт… решит с тобой иначе разобраться, — он вдруг перестал ухмыляться, и в бегающих глазках его мелькнуло что-то похожее на неподдельный страх. — Я ж тебе добра желаю, дурья твоя башка. Заплати малость, и я тебе всё про него выложу. Кто таков, чего хочет. Глядишь, и уберечься успеешь.

Я молчал, лихорадочно соображая. Дать ему денег значило признать чужую вину и навеки угодить к Аркашке на крючок. Отказать значило остаться в потёмках, не зная, откуда ждать удара.

— Не веришь мне? — Аркашка прищурился. — Думаешь, старый Аркашка пугает, цену себе набивает? А ты глянь вон туда, Михайло. Глянь, не боись.

Он мотнул головой в сторону, на дальний край площади.

В другой ситуации я бы ему не поверил. Решил бы, что это обычная уловка. Но почему-то сейчас интуиция подсказала мне, что обернуться надо.

В пёстрой толпе, привалившись к коновязи, стоял человек и смотрел прямо на меня. Смотрел в открытую, не таясь, будто давно меня приметил и лишь ждал, когда я его замечу. Лица этого я никогда прежде не видел. Но взгляд у него был тяжёлый.

И незнакомец, глянув мне в глаза, едва заметно усмехнулся. Оттолкнулся от коновязи. И не спеша двинулся через толпу.

Прямо ко мне.