Глава 15

Незнакомец шёл ко мне неспешно. Одет он был настолько грязно и неопрятно, что толпа расступалась перед ним сама. Никто не хотел к нему прикасаться.

Я остался на месте. Бежать было глупо да и некуда, а привычка хирурга держать голову ясной, когда дело пахнет скверно, не подвела меня и теперь. Я просто ждал и разглядывал того, кто ко мне шёл.

Высокий, поджарый, лет сорока. Выправка военная, плечи развёрнуты, ступает мягко, на правую ногу хромает. Старая рана, судя по всему. В колене или в бедре. Лицо у него узкое, желтоватое, скулы туго обтянуты кожей.

Печень. Сразу видно, что именно с этим органом у него серьёзные проблемы. Этот человек либо крепко пьёт, либо крепко болен, а вернее всего и то и другое разом. Через всю левую щёку тянулся белёсый рубец, какой оставляет обычно клинок.

Аркашка за моей спиной вдруг засуетился и попятился.

— Ну, я… это… Пойду я, Михайло, — забормотал он, не сводя глаз с незнакомца. — Дела у меня. После договорим.

И сгинул в толпе так скоро, что я и моргнуть не успел. Прыти его я не удивился. Удивило меня то, как побелел он, едва завидев этого человека с рубцом. Я трястись и убегать не собираюсь, но аккуратен буду. Человек передо мной, очевидно, опасный.

Поэтому точно нужно остаться. И разузнать, чем мой предшественник ему не угодил.

Незнакомец остановился в двух шагах от меня. Он оглядел меня с головы до ног, неторопливо. Неприятный взгляд. Так обычно лошадь на торгах осматривают.

— Михаил Алексеевич Салтыков. Вы ли это? — произнёс он. Голос его был ровный, холодный. В фильмах из моего века такой образ обычно давали каким-нибудь убийцам или бандитам.

Паршивое знакомство я завожу, ничего не скажешь.

— С кем имею честь? — спокойно спросил я.

— Имя моё вам без надобности, — он чуть качнул головой. — Я пришёл по делу июльскому. Думаю, его вы не забыли.

— Не припомню за собой никаких июльских дел, — сказал я.

Чистую правду, между прочим! Правда ведь не знаю, что там в июле случилось. Пусть моё заявление его разозлит, но дальше всё пройдёт по моему плану.

Он должен напомнить мне, что случилось месяц назад.

Уголок его рта дёрнулся.

— Память у вас, говорят, коротка на то, что помнить неудобно, — он понизил голос. — Так я напомню. Мне не трудно. В июле сели вы за карты в одном почтенном доме. И встали из-за стола шулером, пойманным за руку. Вы да приятель ваш, что вот сейчас так резво дал дёру. Передёргивали карты в две руки, обобрали человека на полторы тысячи рублей. А когда вас уличили, вы тому человеку плюнули в лицо и ударили его. При свидетелях.

Полторы тысячи. Шулерство в две руки. Плевок и удар по лицу. Хорош же был мой предшественник, ничего не скажешь. Я с трудом удержался, чтобы не выругаться матерно. Одно дело заложенная шпага, другое…

Полторы тысячи рублей! Да откуда ж такие деньги взять?

Я стоял и слушал про чужие грехи, что повисли теперь на мне тяжким чужим долгом. И понимал, что обнаруженные ранее проблемы — лишь вершина айсберга. Предшественник и весь девятнадцатый век уготовили для меня куда больше пакостей, чем я полагал.

— Допустим, — проговорил я, не дрогнув лицом. — И что же тот человек? В суд на меня подаёт?

— В суд? — незнакомец усмехнулся одними губами. — Шулера в суд не тащат, Михаил Алексеевич. И к барьеру не зовут. Разве вы не знаете? К барьеру зовут равного. Так что дуэлью вы не обойдётесь. Шулер чести лишился сам, своими руками. Таких, как вы, учат иначе. Тихо, по-свойски, чтоб чужой глаз не видел. Тот человек не из тех, кто прощает плевок в лицо. И он велел передать вам, что время платить пришло. Никуда вы теперь не денетесь.

Он достал из сумки сложенный вчетверо лист и протянул мне.

— Здесь сказано, где и когда должна состояться встреча. Срок вам неделя. Явитесь сами, вернёте полторы тысячи да ответите за плевок. Или же… — он чуть склонил голову, — мы навестим вас сами, в доме барона Бутурлина. А там уж как выйдет. Позор вам будет точно, в этом не сомневайтесь. А уж касаемо телесной боли… Посмотрим.

И пошёл прочь всё так же неспешно. Будто для него это — прогулка. Словно он и не угрожал мне только что, а лишь мирно побеседовал.

Я развернул лист уже один. Несколько строк твёрдой рукой. Трактир на Васильевском острове, день через неделю. Полторы тысячи рублей.

У меня пересохло во рту. Полторы тысячи! Да у меня и двухсот не наберётся, чтоб шпагу деда выкупить. Какие там тысячи?

Едва незнакомец растворился в толпе, как из-за лотка с репой вынырнул Аркашка. Бледный, протрезвевший разом.

— Видал, кого принесло? — зашептал он, цепляясь за мой рукав. Пальцы его дрожали. — Я ж говорил, не из добрых. Ну что, вспомнил июль-то? Как мы с тобой того толстосума в две руки обчистили, а нас и накрыли? Я уж думал, замяли, обошлось. Ан нет.

— Кого обчистили? Кто тот человек? — я перехватил его руку, не дал улизнуть. — Говори!

— Не-е-ет, — Аркашка замотал головой и попятился. — Имени я и шёпотом не назову. Ты вон плюнул ему в рожу да в зубы заехал, тебе и расхлёбывать. Моё дело другое. Я ничего плохого не сделал, только карты держал! Так что… Прощевай, Михайло. Я тебя по-дружески предупредил. Всё, теперь мы квиты. А что дальше с тобой будет — твои проблемы!

И сгинул, теперь уже окончательно.

Тьфу ты, больно он мне нужен! Я только рад тому факту, что этот Аркашка от меня отвязался. Беда только в том, что заместо него появились новые проблемы.

Я остался стоять посреди галдящей Сенной. Обдумывал произошедшее.

Вот, значит, какое наследство оставил мне прежний хозяин этого тела. Картёжный шулер, пойманный за руку, плюнувший в лицо человеку, которого мне теперь и не вспомнить. Полторы тысячи, которых у меня нет, и неделя сроку. А не явлюсь, так придут к Бутурлиным, под ставший мне родным кров.

Этого я допустить не могу!

Прежде всего надо выяснить, кто этот обиженный богач и чего от него ждать. А кто в столице знает всех и каждого, как не Силантий Поликарпович Скопин? Вот с него и начну. Заодно про тайную больную напомню.

Деньги мне теперь нужны как никогда.

Ничего. Выкручусь. И все эти проблемы я разгребу и переживу. Выйду победителем.

Ещё повоюем!

* * *

Назавтра, едва переступил я порог больницы, в нос мне ударил такой крепкий дух уксуса, что аж глаза заслезились. Это кто ж такую дрянь учудил? На добрую засолку огурцов и то меньше уксуса уходит!

Посреди палаты, засучив рукава, орудовал Фрол. Цирюльник тёр уксусной тряпицей лавку, на которой и так уже чисто — хоть обедай! Рядом на полу были расставлены медные тазы, и в каждом мокли инструменты. Никитин жался в углу с кислой миной. Похоже, мой коллега и сам был не в восторге от происходящего.

— Михайло Алексеич! — Фрол выпрямился, сияя от гордости. — Глядите, как у нас нынче чисто! Я ведь теперь по-вашему, по-научному всё делаю. Заразу-то, её чистотой бить надо, вы сами сказывали.

Что-то у меня дурное предчувствие насчёт всего происходящего. Когда Фрол берётся за дело с этаким огнём в глазах, добра не жди.

— Похвально, Фрол, — осторожно сказал я. — А скажи-ка мне, отчего у тебя больные некормленые? Полдень на дворе.

Фрол замялся, поскрёб в затылке.

— Дак это… Посуду я всю в кипятке выварил, по-вашему. А она остыть не успела, обжигаешься. Вот и ждём, покуда простынет. С утра ждём.

Я прикрыл глаза и досчитал про себя до трёх. Старый способ, позволяющий успокоить нервы. Надо взять свои эмоции под контроль — иначе вспылю.

Ну что тут скажешь? Заставь дурака богу молиться! Вот уж воистину хорошее подтверждение пословицы.

— То есть больные у тебя с утра голодные сидят оттого, что ты посуду обеззаразил, — уточнил я. — А посуду эту теперь не взять оттого, что она горячая, так?

— Ну… да, — Фрол виновато развёл руками.

Великолепно. Я-то хотел научить его медицине, а вышло, что вручил обезьяне бритву. Чистота больным во благо ровно до той поры, покуда они от неё с голоду не валятся.

— Накорми людей сейчас же, — велел я. — Холодным, тёплым, каким хочешь. А посуду вываривай с вечера, чтоб к утру простыла. Уразумел?

— Уразумел, Михайло Алексеич! — Фрол просиял и кинулся к тазам.

Не успел я перевести дух, как из-за перегородки выглянул больной с перевязанной рукой и поманил меня, опасливо косясь на цирюльника.

— Ваше благородие, заступитесь Христа ради, — зашептал он. — Фрол-то нас купаться гоняет по три раза на дню, в студёной воде из колодца. Говорит, вы так велели, чтоб всё чисто было. Я и без того мучаюсь. Жар меня не покидает. Горю лежу, а он меня знай водой поливает. Этак и до могилы недалече…

Час от часу не легче! Я медленно обернулся к Фролу, и тот под моим взглядом начал бледнеть.

— Фрол. Больного в горячке колодезной водой окатываешь? Зачем?

— Дак чистота же, Михайло Алексеич! — цирюльник захлопал глазами и прижал к груди мокрую тряпицу. — Вы ж сами наказывали, чтоб мытый был да чистый…

Вот уж не думал, что столкнусь с такой проблемой. Изначально я полагал, что люди моим методам не станут верить. Так оно и есть, большинство не верит — и это нормально.

Но Фрол делает всё в точности до наоборот. Выполняет мои указания с излишним рвением.

— Чистота больному во благо, когда ты руки перед раной моешь да повязку свежую кладёшь, — уточнил я. — А студить человека в лихорадке значит в гроб его торопить. Ещё раз окунёшь больного в студёную воду, я тебя самого в ту лохань головой суну. И подержу. Усвоил?

— Усвоил, Михайло Алексеич, — пролепетал он и спрятал руки за спину, как нашкодивший мальчишка.

Я думал, на том и кончится. Но куда там!

— А ещё я, Михайло Алексеич, кровь нынче никому не пускал! — гордо доложил он мне вдогонку. — Вы ж сказывали, кровопускание — первейший вред. Так я ланцет вовсе припрятал. Хоть проси, хоть деньги суй — не дам кровь пустить, и весь сказ!

Вот тут я насторожился всерьёз, и в животе у меня нехорошо потянуло. Кровопускание я и впрямь полагал главным своим врагом в этом веке. И всё же изредка случались такие хвори, при которых малая кровь шла больному на пользу.

— Постой. Совсем никому не пускал?

— Ни единой душе! Купчихе вон с Мещанской отказал, как она ни молила.

Я тут же пошагал к указанной койке. Полная женщина лежала на спине, лицо багровое, дышит тяжело, коротко, а на виске бьётся вздувшаяся жила. Тронул её запястье. Пульс под пальцами скакал тугой и частый. Можно даже сказать — молотом бил! Жар шёл от её кожи, как от печки.

Грудная жаба, прикинул я. Вот-вот хватит удар. Скорее всего, у женщины развилась стенокардия. Да и давление, вероятно, подскочило под самые небеса.

Вот он, тот редкий случай, когда старое доброе кровопускание и впрямь сняло бы напор, дало бы телу передышку, поскольку иных средств под рукой нет. Ирония судьбы. Месяц я воевал с ланцетом, а нынче сам велю его достать.

— Фрол, неси ланцет. Этой — пускать. Живо.

Цирюльник уставился на меня, разинув рот.

— Так вы ж сами велели…

— Знаю, что велел. Позже с тобой это обсудим. Кровь может быть для человека и ядом и лекарством. На всех общее правило не придумаешь. Этой женщине нужно пускать, покуда удар её не свалил. А молодому майору с гнилой ногой — ни единой капли. Вот тебе и вся наука. Усвоил?

— Усвоил, — пролепетал Фрол, хватая ланцет. — Мудрёно у вас, барин. То нельзя, то можно…

— Медицина, брат, дело тонкое.

Я сам отворил купчихе вену и выпустил с полчарки тёмной густой крови, не более. Багровость с лица её сошла, дыхание мало-помалу выровнялось, жила на виске унялась. Пациентка охнула, обмякла на подушках и забормотала благодарности пополам с молитвой.

Паршивый метод. Не стал бы я им пользоваться, будь под рукой нечто иное.

Но до иного ещё дожить нужно. Есть у меня задумки, как изменить некоторые направления медицины. Но спешить с этим нельзя. Для начала нужно провести ряд экспериментов.

Фрол стоял рядом, мял в руках окровавленный ланцет и глядел на меня как-то по-новому. Помялся, потом выговорил, уставившись в пол.

— Михайло Алексеич… Вы это… Не серчайте на меня за прежнее. Я ведь поначалу чего к вам липнул? Думал, выведаю ваши хитрости лекарские да сам приторговывать стану. А вы меня осадили, банки мои с рожками отняли. Я и разозлился, дерзить вам начал. А ведь по чину мне не положено. Наказать вам меня надобно было. Эх, каюсь. Дурак был. А нынче гляжу — вы и впрямь людей с того света таскаете. Уж лучше я при вас подмастерьем буду, чем сам по себе коновалом.

Так вот в чём дело… Наконец-то всё встало на места. То-то Фрол первое время всё высматривал мои приёмы. А как смекнул, что я ему ремесло рушу да доходы рублю, так и окрысился. Хотя, вероятно, ему Штосс что-то нашептал. Неприятный разговор у нас впервые возник именно в момент, когда судьба майора решалась.

Что ж, зла на него нет смысла держать. Обычная история. Человек держится за свой кусок хлеба зубами, а кровопускание этот кусок ему до меня и давало.

Я положил ему руку на плечо.

— Не серчаю, Фрол. Только запомни одно: цени дело, а не мою милость. Будешь работать как должно, цены тебе не будет. Лучше давай вместе трудиться. И помогать друг другу. Так обоим будет проще. Уговор?

— Уговор, Михайло Алексеич! — Фрол расплылся в улыбке и бешено закивал.

Никитин, всё это время жавшийся в углу, осторожно подал голос.

— Михайло Алексеич… а ведь Фрол всей цирюльне про вашу науку растрезвонил. Теперь по всему Литейному инструмент в уксусе мочат да посуду выкипячивают. Третьего дня один цирюльник клиенту чуть бороду уксусом не сжёг.

Проклятье…

Я устало потёр переносицу. Прекрасно! Мои знания расходятся по ближайшим районам Петербурга. И с одной стороны, именно этого я и желал. Но пока что получается так, что знания эти обрастают такой дурью, что хоть стой хоть падай. Войну за здоровье я затеял большую, а воевать, выходит, придётся не только с невежеством, но ещё и со своими же чрезмерно активными союзниками.

Никитин потупился, словно сам был в том повинен. Парень он был добрый, да робкий, и чужие промахи переживал тяжелее собственных.

— Я-то им толкую, Михайло Алексеич, что не так оно всё надо, — вздохнул он. — Но народ запутался. Так что решил пока в это дело не лезть.

Тут он прав.

Выходит, что коллеги меня слушают, но не слышат.

И лучший способ это исправить — взять да расписать всё это на бумаге, толком и по порядку.

Печатное наставление для лекарей. А что? Слово на бумаге живёт дольше да и врёт меньше, чем оно же в устах Фрола. Об этом стоило подумать на досуге.

Что ж, с этой бедой я как-нибудь слажу после. Сейчас у меня и без того дел хватает.

* * *

Вечером весточка от Скопина не заставила себя ждать. Гришка принёс клочок бумаги, переданный, по его словам, мутным мужичонкой у самых ворот. Две строки Скопинской рукой.

Нынче в полночь нужно быть готовым, за мной пришлют.

К полуночи я стоял у ворот. Карета вынырнула из тумана. Было темно, я едва мог её разглядеть. На ней даже фонарей не горело. Дверца отворилась, и я полез внутрь.

В карете я оказался не один. На завешенном плотной тканью сиденье, в углу, сидела пожилая женщина в чёрном. Лицо строгое, губы поджаты, на коленях чётки. Она оглядела меня с головы до ног, и по одному этому взгляду я понял, что та мне не доверяет.

— Садитесь да помалкивайте, — сказала она вместо приветствия. — И штору не трогайте. Не вашего ума дело, куда едем.

— Добро, — спокойно ответил я. — Меня уже предупредили. Сделаю, как говорите, спорить не стану.

Карета тронулась. Колёса застучали по мостовой, потом свернули, потом ещё раз, и скоро я перестал понимать, в какую сторону мы катим. Возили нарочно кругами, чтоб я не запомнил пути. Разумно. На месте этих людей я поступил бы так же.

Старуха молчала, перебирала чётки, а потом не выдержала.

— Молодой больно, — проворчала она, оглядывая меня снова. — Прежний-то лекарь хоть в годах был, степенный. Хотя… толку с него вышло чуть.

— Стало быть, был и прежний лекарь, — подхватил я. — И что же, помог он госпоже вашей?

— Помог, — старуха недобро усмехнулась. — Залечил так, что краше в гроб кладут. Снадобьями своими всю извёл. Барыня после его микстур по три дня с постели не вставала. Трясло её, зубами стучала, дёсны чёрные сделались.

А все эти симптомы старушка явно не выдумала.

Я насторожился. Картина складывалась скверная и до боли знакомая. Похоже, прежний лекарь лечил госпожу ртутью. Так уж тут заведено. И тяжко люди такое лечение переносят. Но об этом я пока решил промолчать.

— А чем же барыня хворает? — спросил я как можно безразличнее.

— Приедем — сами увидите, — старуха поджала губы. — Только уговор, лекарь. Что увидите, что услышите — всё при себе держите. Барыня наша и без того от стыда сгорает. Будете болтать много… — она выдержала паузу.

— Не буду, я понял, чем это чревато, — спокойно ответил я.

До меня уже дошло, чем мне пытались пригрозить. На дне Невы я окажусь, если нарушу обещание. Но нарушать его я не планирую. Как-никак, врачебная тайна мне всегда была ценна и важна. Не только в этом веке.

Сколько мы ехали, сказать трудно. В какой-то миг карета встала, дверца отворилась, и старуха повела меня сама. Под ногами захрустел гравий, потом пошли ступени, потом мягкий ковёр. Дом был богат не по-простому. Высокие потолки, лепнина, позолота на дверях тускло отблёскивала в свете одинокой свечи. В прошлой жизни такие хоромы видел я разве что в музеях. Куда меня занесло, я старался не гадать.

Старуха остановилась перед высокой дверью и постучала. Изнутри отозвался женский голос, низкий и хриплый.

— Пройдёмте, — бросила мне старуха и первой переступила порог.

Внутри пахло воском, лекарствами и чем-то ещё — сладковато-приторным, от чего у меня рефлекторно дрогнули ноздри. Этот запах я знал. Так пахнет хворь. Та хворь, что подъедает живую плоть изнутри.

У дальней стены, в глубоком кресле, сидела женщина. Тёмное платье, прямая спина, руки сложены на коленях. Лица было не разглядеть, его скрывала плотная тёмная вуаль, спадавшая с высокого убора до самой груди.

Я поклонился. Покуда длилось молчание, глаз мой делал привычную работу. Руки на коленях были уже не юные, с тонкими морщинками у запястий, но холёные, никогда не знавшие работы. Женщина за тридцать, может, и под сорок, из самых верхов. По одной осанке видать, такую спину ставят с детства, гувернантками да корсетом.

— Вы тот лекарь, которого посоветовал наш общий знакомый, — произнесла она. Голос низкий, хриплый, надтреснутый.

— Он самый, сударыня.

— Сударыня… — она горько усмехнулась. — Давно меня так не звали. Что ж вы встали в дверях? Подойдите. Или брезгуете, как прочие?

— Лекарю брезговать не пристало, — ответил я и шагнул ближе.

Я опустился на одно колено у кресла, чтоб свеча падала ровнее. Старуха за спинкой дёрнулась, но барыня остановила её движением руки. Я взял её запястье, нащупал пульс.

Частый, слабый. Почти что нитевидный. Бледность кожи сильная. Тут не только в инфекции дело. Ещё и анемия присоединилась.

Анемия… Как же много её в этом веке!

— Мне нужно видеть ваше лицо, сударыня, — сказал я тихо. — Иначе я, считайте, слеп перед вашей болезнью.

Повисла долгая тишина. Потом она медленно, обеими руками, подняла вуаль.

Я готовился к худшему. Мне предстояло столкнуться с крайне неприятным недугом.

Наконец, в свете свечи я увидел лицо дворянки. Некогда красивое, но сильно изменившееся. Кожа на лбу и щеках в багровых язвах с серой коркой. Хорошо ещё, что переносица не провалилась внутрь. Я ещё могу помочь.

Возможно, могу.

Сомнений не осталось. Сифилис. Та самая французская болезнь, как её тут зовут. В моём веке я знал о ней всё.

Знал, что болезнь эта заразная и передаётся в основном через постель, от человека к человеку. Начинается она тихо и обманчиво. Сперва, на первой своей поре, там, где зараза вошла в тело, вскакивает одна твёрдая язвочка. Не болит, не беспокоит и через малое время заживает сама. Человек и рад. Обычно думает, что всё обошлось. А зараза тем временем уже расходится по всей крови.

Знал я и то, что потом, на второй поре, спустя недели, а то и месяцы, выступает по телу сыпь. По ладоням, по подошвам, во рту, по лицу. Кожа идёт язвами, волосы лезут клочьями. То затихнет, то снова вернётся, и редко кто понимает, что это всё та же хворь.

Вот на этой второй поре, тяжёлой и запущенной, и застряла моя больная. Скверно, очень скверно, да только это меня и обнадёжило. Зараза изуродовала ей кожу, но до кости ещё не добралась. А кожа, в отличие от кости, заживает. Дай ей время и верное лечение, и эти язвы сойдут, оставив по себе разве что пятна да рубцы. Дотяни она до третьей поры, начни болезнь крушить хрящ и кость, и тогда нос провалился бы, и помочь лицу не смог бы уже никто на свете.

Но я успел. Едва-едва, но успел.

Лечить сифилис в эту эпоху умели только одним способом: ртутью. Втирали мази, давали пилюли, окуривали парами. Ртуть и впрямь давила заразу, да только сама была сильным ядом и калечила больного порой страшнее самой болезни. Настоящего лекарства от этой хвори не придумают ещё больше века, и у меня его не было.

Вылечить её начисто я не мог. Но кое-что мне было по силам. Остановить отраву, дать язвам зажить, очистить лицо и загнать болезнь вглубь, в спячку. Вернуть ей не прежнюю красоту, так хотя бы лицо, с которым можно жить и показываться людям. Уже немало.

И вот тут, вглядываясь в её лицо, заметил я то, что привлекло моё внимание даже больше, чем сама болезнь.

Так вот в чём дело…

Похоже, ситуация куда сложнее, чем я думал. Она не просто болеет.

Её ещё и убивают!

И велика вероятность, что сделать это хотят намеренно.