Глава 16

Дама сидела неподвижно, а я всё ещё не знал, сказать ей правду или промолчать?

С одной стороны, не дело лекаря пугать больного пустыми догадками. С другой стороны, если я прав и её травят нарочно, то молчанием своим я подпишу ей приговор.

Нет! Скрывать не стану. Но и говорить в лоб не буду. Поведу себя осторожно.

Всё-таки молчать об этом точно нельзя. Что даму убивают — сомнений быть не могло. И она об этом даже не догадывается.

Опасная ситуация.

— Скажите, сударыня, — встав на ноги, начал я, — прежний лекарь как вам помогать пытался? Часто давал ртуть? Помногу ли?

— Часто, — голос её хоть и был спокойным, но звучал устало. — Каждый божий день втирал мне мазь, поил пилюлями. Говорил, чем больше вотрёт, тем скорее зараза выйдет. А мне после делалось только хуже. Зубы вон шатаются, во рту язвы, руки не держат. Я уж думала, такова цена за лечение… Но так ли это? Я уже не уверена. Не знаю, кому верить…

Я слушал, и настроение моё от этой истории стремительно снижалось. Выходит, месяцами эту женщину губили. От таких доз человек гибнет быстрее, чем от самой болезни. Повидал я на своём веку отравленных ртутью, но чтобы так, упорно, до черноты в дёснах… Какой же это кошмар!

Нет. Не может быть такого. Должен ведь был лекарь остановиться, понять, к чему дело идёт? Тут явно творилось что-то иное.

— Сударыня, — проговорил я как можно мягче, — то, что лил в вас прежний лекарь, лечением не было. Ртути в вас столько, что вы угасаете от неё скорее, чем от хвори. Этакие дозы дают разве что тому, кого хотят свести в могилу.

Я ждал, что она заплачет или хоть возмутится. Но она лишь медленно опустила веки и замолчала, причём надолго. Потом по лицу её скользнула страшная, горькая усмешка.

— Свести в могилу, — повторила она тихо. — Стало быть, я не ошиблась. Я ведь давно это чуяла, лекарь. Чуяла, что меня под видом леченья в гроб сводят.

— Кому же это надо, сударыня? — спросил я тихо. — Кто желает вам смерти?

Она долго не отвечала. Потом качнула головой.

— Не спрашивайте, лекарь. Меньше будете знать, целее останетесь. Скажу одно: я вдова. А у вдовы, что осталась при имени, при деньгах да при чужих тайнах, врагов всегда довольно. И самые опасные из них улыбаются тебе в лицо и зовутся роднёй.

— А прежний ваш лекарь? — спросил я. — Где он теперь? Неужто не спохватился, что губит вас?

— Нет его более. Лечил меня всю весну да лето, а потом взял и пропал. Сказали, будто получил место доходное в дальней губернии да уехал, не простившись. Тихо так уехал, в одночасье. А на смену ему сыскали вас.

Интересно получается…

Я молча сложил в уме то, что услышал, и картина вышла прескверная. Прежний лекарь, по всему, и не злодействовал вовсе. Лил ртуть по горло, как льют тут все, искренне веря, что гонит заразу. А кто-то стоял у него за плечом и следил, чтоб усердный дурак не одумался да не сбавил дозу. Орудие. Слепое орудие, которым орудовали чужие руки, и спроса с него никакого. Лечил признанным средством, старался, что с него возьмёшь?

А как сделал своё дело да стал не нужен, так и сгинул в одночасье в своей дальней губернии. Или где подальше.

Погодите-ка… Ведь меня-то позвали ему на смену. Стало быть, и от меня ждут ровно того же. Чтоб я, не задавая лишних вопросов, добил больную. А я возьми да поломай им всю игру.

Хотя… Не факт. Тут ещё не известно, кто нанимал предыдущего лекаря. Почему-то я сомневаюсь, что Скопин затащил меня в это дело ради того, чтобы я навредил вдове.

Из-за чего её вообще хотят убить?

Наследство, которое кому-то не терпится прибрать к рукам? Тайна, которую кто-то жаждет похоронить вместе с ней?

Гадать можно было до утра. Одно я понял твёрдо: влез в змеиное гнездо, и теперь, спасая эту женщину, наживаю себе врагов, которых и в лицо не знаю.

Но со всем этим я разберусь после. Сперва дело.

— Постойте, лекарь, — дама подняла руку, останавливая меня. — Коли надежды нет, скажите прямо, нынче же. У меня есть чем распорядиться, покуда руки слушаются да голова ясная. Лучше горькая правда, чем чужая жалость. Поклянитесь, что лгать мне не станете.

Понимаю. Она не столько боится болезни да смерти, сколько обмана.

— Клянусь, — ответил я коротко. — Дурного скрывать не стану, сударыня — ни нынче, ни после. Слушайте же правду. Надежда у вас есть.

Под вуалью прозвучал короткий прерывистый вздох.

— Первое и самое главное, — продолжил я. — Никакой ртути. Ни мази, ни пилюль, ни порошков. Всё, что оставил прежний лекарь, велите выбросить нынче же ночью. Сейчас ртуть для вас чистый яд, и каждый новый приём подвигает вас к могиле.

— А болезнь? — глухо спросила она. — Чем же тогда заразу унять?

— Дойдём и до заразы, дайте срок! Ртуть и впрямь хворь эту давит, тут прежний лекарь не врал. Беда в том, что лил он её без меры, оттого и травил вас вместо леченья. А яд этот очень тонкий. В большой дозе он убивает, а в малой лечит… Но лечит только в том случае, если человек знающий точно всё отмерил. Вот и вся премудрость.

Я говорил и сам при том думал, что в этом и заключен весь мой козырь. Никакого чудо-снадобья у меня и в помине не было. Был лишь простой навык, отмерять отраву по уму, когда здешние лекари это делать не умели. Они травят больных от усердия, лишь бы поскорей вылечить. А я стану давать её по капле и в адекватный срок.

И всё же напоследок мелькнуло у меня в голове ещё одно средство. Дикое, отчаянное, до которого этот век дойдёт ещё нескоро. Зараза, что губила мою больную, до смерти боялась жара. Сильного, такого, в каком сгорает и сама.

Я знал это твёрдо. Много позже, через сто с лишним лет, один венский доктор додумается лечить эту хворь жаром, и за то ему дадут высшую учёную награду. Хитрость в том, чтобы нарочно вселить в больного другую болезнь, ту, что бьёт жестокой, но понятной лихорадкой.

Например, малярию. Болотную лихорадку. Тело горит несколько дней кряду, в этом пламени гибнет французская зараза, а после саму лихорадку гасят хиной, и человек встаёт на ноги.

Я перебрал в уме всё, что знал, и убедился, что средство это мне по силам. По-настоящему по силам, не на словах. Заражать станут не укусом и не наговором, а кровью. Взять свежей, тёплой крови у того, кого как раз бьёт приступ, когда зараза в жилах гуще всего. А потом впустить её здоровому в надрез поглубже, не мешкая, пока кровь не остыла.

А лихорадящих у меня в палатах хоть отбавляй, болот вокруг Петербурга много, и каждую осень люди валятся с этим недугом. И хинная кора, чем гасят потом малярию, у меня под рукой. Я с ней уже работал.

Перебрал я мысленно и другие варианты, как вызвать жар. Да только все они тут не годятся. Хорошие снадобья мне без чистой химии и оборудования не сделать. А если сделаю некачественно, нанесу ещё больше вреда.

Нет. Из всех вариантов подходит только болотная лихорадка, а затем хина.

Есть, правда, одна проблема. Сейчас дама ослаблена. И, скорее всего, лихорадка быстрее убьёт её, чем сифилис. Это не лечение выйдет, а казнь. Да и здоровый-то не всякий такую горячку перенесёт, а уж эта и подавно сгорит.

Сперва выгоню из неё ртуть, укреплю организм. А потом уже вернусь к задуманной тактике.

— Сделаем так, — продолжил я. — Покуда вы отравлены, ртути не дам ни крупицы. Сперва выгоним прежний яд, откормим вас, дадим язвам затянуться. Недели три, а там поглядим. Окрепнете, и тогда ртуть пойдёт снова, только из моих рук. По крохам, с адекватным перерывом, в свой срок. Извести заразу начисто не выйдет, такого никто на свете не умеет. А вот придавить её и усыпить надолго мне по силам.

— А пока что как мне лечиться? — тихо спросила она.

— А пока так, слушайте… Кормить вас нужно сытно и часто. Мясо, печёнка, яйца. Язвы на лице обмывать крепким вином дважды в день, чистой тряпицей, и всякий раз свежей, а старую тут же в огонь. Покой, сон и ни единого из прежних снадобий больше не пить. Дальше всё должно быть строго по моему приказу.

Я помолчал, прикидывая, как сказать о следующем, не напугав её пуще прежнего. Хворь у дамы была заразная, и молчать о том я не имел права.

— И ещё одно, сударыня. Болезнь ваша прилипчива. Передаётся она от тела к телу, через касание гнойных язв да через общую с больным постель. Покуда язвы открыты, держитесь от домашних особняком. Посуда, бельё, полотенца пусть будут у вас свои, и чтоб никто иной их не касался.

Я кивнул на старуху в чёрном.

— И ей язв голыми руками трогать не давайте. А после всякой перевязки пусть моет руки. Иначе сама сляжет с такой же болезнью.

Старуха поджала губы, но смолчала.

— И долго ли мне так лечиться придётся? — спросила дама.

— Долго, сударыня. Не стану лгать. Я буду наведываться к вам не одну неделю, и, может статься, не один месяц, покуда не подниму вас на ноги. Вылечить вас начисто невозможно. Пока что, к сожалению, иного выхода у вас нет. Хворь эта такова, что её не одолеет разом никто на свете. Но остановить отраву можно. Жить вы будете. И лицо я вам вернуть постараюсь. Не прежнее, конечно. Былой красоты уже не будет. Но таким лицом, с каким можно на люди выйти, я вас точно обеспечу.

Я не пластический хирург. И даже если бы практиковал такое в прошлом, здесь бы мне повторить такое не удалось. Но это не беда.

Буду следовать иному плану.

— Вы первый, кто не сулит мне златых гор, — проговорила она. — И первый, кому я отчего-то верю. Будь по-вашему, лекарь. Ртуть выброшу нынче же.

Она кивнула старухе. Та вынула из складок платья кошель и сунула мне в руки. Я ощутил в ладони увесистую тяжесть монет.

— Тут пятьдесят рублей, задаток, — сказала дама. — Остальное получите по уговору, как обещано нашим общим знакомым. А станете рассказывать обо мне…

— Не получу ничего, кроме беды. Это я знаю, сударыня. Не беспокойтесь, тайны я хранить умею, — пообещал я.

Пятьдесят рублей… Я сжал кошель в кулаке. Как же всё-таки приятно, наконец, получить заслуженную сумму. После недель, когда считал я каждую копейку да ломал голову, где взять средства на шпагу деда, эта тяжесть в ладони была как глоток воды в жару!

Старуха повела меня к выходу. У самой двери дама окликнула меня.

— Лекарь! — я тут же обернулся на её голос. Женщина уже опустила вуаль, и голос её из-под чёрной ткани звучал едва различимо. — Берегитесь, прошу вас. Если вы правы и меня на самом деле кто-то пытался намеренно загубить… В таком случае вы тоже можете быть в опасности.

Она права. Убийца может быть рядом. Но я своё дело сделал. Предупредил. Дальше пусть разбираются сами. А если вдруг понадобится помощь лекаря — я приду.

И помощь моя понадобится, я это точно знаю. Моя работа с этой дамой только-только началась.

А старуха уже тянула меня прочь, в тёмный коридор.

В коридоре, вдали от дверей госпожи, она вдруг встала и крепко вцепилась мне в рукав. От прежней её спеси не осталось и следа.

— Послушайте, барин, — зашептала она, и голос её дрожал уже не от злости. Старуха была насмерть напугана. — Вы её вылечите. Постарайтесь, Христом богом прошу. Я ведь её, голубку мою, с пелёнок нянчила, на руках носила, краше её во всём свете было не сыскать. А нынче гляжу, как она день за днём гаснет, и поделать ничего не могу. Микстурами теми её поила, своими руками поила, дура старая, а они её, выходит, и травили, — она судорожно перекрестилась. — Коли вы её на ноги поднимете, буду вам по гроб жизни слуга верная. А обманете… Уж простите, барин, но… Так и знайте, я вас заколдую.

Пришлось сдержать смешок. Я в колдовство не верил и не верю. И даже тот факт, что переродился я в другом времени, переубедить меня не сможет.

Посмотрел в глаза старухи и тут же понял, что всерьёз воспринимать её угрозы не стоит. Стояла передо мной насмерть перепуганная женщина, что любит свою барыню больше собственной жизни. И я поневоле её зауважал.

— Не обману, — сказал я. — И вылечу. Вы мне только помогайте да не мешайте.

Вскоре увезла меня карета обратно в город. С полным кошелём, с верным путём лечения и с чужой смертельной тайной за пазухой.

* * *

На следующий день ближе к вечеру я заглянул к Лемке. Аптекарь нужен был мне, чтобы пополнить свои запасы. Корпии взять и договориться, кого он мне на той неделе пришлёт, а кого я ему.

Однако в аптеке на этот раз творился бардак.

Адам Васильевич метался от полки к полке, как муха в склянке. Седые волосы растрепались, очки сползли на кончик носа, по щекам пошли неровные красные пятна. Он хватал то одну банку, то другую, переставлял, бормотал что-то по-немецки и тут же ставил обратно не на место. На прилавке грудой лежали раскрытые книги, и над ними оплывали сразу три свечи, хоть на дворе ещё не стемнело.

— Адам Васильевич, — позвал я с порога. — Что у вас стряслось? На вас лица нет.

Он обернулся, и я увидел, как ходит у него кадык.

— Ох, господин Салтыков. Беда, беда у меня, — Лемке стиснул в руках какую-то бумагу так, что та хрустнула. — Ревизия. Из Физиката. Прислали уведомление, ревизор пожалует послезавтра поутру. Будет всё смотреть. Припасы, книги, порядок. Всё.

— Так в чём беда? Аптека у вас справная. Чисто, припас свежий. Пускай смотрит.

— Эх, кабы прежний ревизор, — Лемке понизил голос. — Тот ходил ко мне всякий год, старичок, божий одуванчик, по-немецки разумел. Глянет одним глазом, чарку выпьет, тем и кончится. Да спровадили его на покой. А новый из Физиката молодой, ретивый, выслужиться желает. Да ещё, на грех, вышло предписание строгое, велено по всем аптекам яды смотреть особо.

— С чего это вдруг они контроль усилить решили? — поинтересовался.

— Отравился, сказывают, кто-то где-то, не то нарочно, не то сдуру. Вот сверху и взъярились. Так что идёт он ко мне не чаю попить, а искать, к чему придраться, — аптекарь всплеснул руками и чуть не сшиб свечу. — А им бумага нужна. Рецептурный журнал, такса, всё по форме, по русскому закону. А я, господин Салтыков, я ведь как веду… — он сунул мне раскрытую книгу. — Вот, глядите. Сами изучите.

Я склонился над журналом. И сразу понял, отчего аптекарь побелел. Прописи он заносил вперемешку, где по-латыни, где по-немецки, через свои сокращения, понятные ему одному. В одном месте унцию обозначил росчерком, в другом драхму на свой манер назвал. Цены местами вообще не проставлены. Для самого Лемке оно, может, и стройно. Для чужого дотошного глаза — каша.

— Ревизор за такое по головке не погладит, — заключил я.

В этом вопросе я уже разобрался. Вести бумаги я ещё в прошлой жизни умел, а касаемо местных распорядков успел поучиться в Мариинской. Опыт теперь есть.

Надо помочь Лемке. Он слишком ценный союзник, да и в целом из него выходит отличный партнёр. Потерять такого я не хочу.

— Не погладит! — простонал аптекарь. — Штраф влепит, какого мне и за полгода не выплатить. А то и аптеку на замок, до разбирательства. Дело-то своё я знаю, господин Салтыков. Латынь, снадобья, вес — тут меня не подловишь. А вот форма ихняя, казённая… — он беспомощно развёл руками. — Журнал-то я веду, да по-своему, как привык. А ревизору подавай всё по уставу, по росписи, такса выверена, всякая склянка показана. Вот тут я и плаваю. Сколько лет тут, а строгого здешнего порядку так и не одолел.

Он рухнул на табурет и обхватил голову руками. Потом вдруг встрепенулся, воровато глянул на дверь и понизил голос.

— Михайло Алексеич. А что, если… Ну, как у нас в Ревеле, бывало, делали. Сунуть ему в руку. Тихо, по-доброму. Он посмотрит сквозь пальцы, и разойдёмся миром. У меня и отложено малость. А?

О взятке речь. Это он зря задумал. Лучше его отговорить. Не знаю, как на его родине обстоят с этим дела, но тут уж точно лучше не рисковать.

— И думать забудьте, Адам Васильевич.

— Отчего же? Все так делают.

— Оттого, что вам может не повезти с этим человеком. Он же на вас и донесёт, чтобы выслужиться перед вышестоящими чинами. И вот тогда вам уж не штраф, а заключение. Нет. Этой петли я вам на шею накинуть не дам. Поступим иначе.

— Так что же делать? — пожал плечами Лемке. — Закрыться, сказаться хворым? Авось отложат.

— Хуже не придумаешь. Закрыться перед самой ревизией… Да так вы напрямую скажете, что есть у вас что скрывать. Нет, Адам Васильевич. Откупаться не станем и прятаться не станем. Мы вашего ревизора встретим бумагой. Да такой, чтоб ему и придраться было не к чему.

Аптекарь захлопал глазами.

— Да как же я за два дня всё перепишу? Набело, по всей форме, по росписи. Не одолеть мне его одному. А вы… Вам-то какой смысл мне помогать?

— Есть смысл. Вдвоём управимся, — сказал я и снял сюртук. — Латынь я хорошо знаю. Садитесь рядом. Будем спасать вашу аптеку.

Мы засели, едва Лемке запер дверь и опустил штору. Я раскрыл журнал на чистой странице и стал переписывать набело, пропись за прописью.

Лемке диктовал по своей мешанине, я переводил в строгую форму, выставлял веса правильно. Унции, драхмы, граны, верные цены — всё так, чтобы не придрались.

Дело пошло. И тут, листая его записи, я споткнулся об очередную проблему.

— Адам Васильевич, а опий вы где держите? И сулему?

— Да вон, на полке, со всеми снадобьями. А что?

— А то! — я поднялся, прошёл к полке.

И мои опасения подтвердились. Да, так и есть. Опий, ртутная соль, ещё пара склянок с опасными веществами стояли вперемешку с безобидным мелом да ромашкой.

— Это, Адам Васильевич, ревизора первым делом и взбесит. Тем более нынешнего, что за ядами и пришёл. Их по закону держат под замком и записывают в особую книгу, со счётом, сколько пришло да сколько кому отпущено. А у вас они тут всякому под руку. За одно это лавку и закроют.

Лемке посерел.

— Святые угодники! А я и не думал. У нас иначе было. А предыдущий ревизор меня и не спросил ни разу…

— Запирающийся ларь у вас есть? — я уже начал снимать банки с ядами. — Несите. Заведём особую книгу нынче же. Задним числом её не подделаешь, так хоть с нынешнего дня по правде пойдёт. А ревизору скажете, что навели порядок сами, упреждая проверку. Это вам не в укор, а в похвалу зачтётся.

До глубокой ночи мы разбирали его бардак. Я писал, пока не онемели пальцы. Лемке таскал ларь, сортировал склянки, переписывал ярлыки под мою диктовку и поминутно благодарил, мешая русские слова с немецкими.

В углу, за ситцевой занавеской, я приметил его тайную кухню. Та самая его небольшая лаборатория, в которой он проводит свои эксперименты.

Реторты, горелка, бумажки с записями, кучка истолчённой хинной коры. К ней он, видать, возвращался в редкие свободные часы.

— Всё бьётесь над своей вытяжкой? — спросил я, кивнув на занавеску.

— Бьюсь, — Лемке смущённо махнул рукой. — Чую, сидит в коре сила против лихорадки. Да куда мне! Не выходит пока что. То руки не доходят. А может, ума недостаёт.

— Вы на верном пути, помяните моё слово, — похвалил его я. — Между прочим… Если вы не против, я бы и сам поработал над этим вопросом. Подпустите, и я вам в этом деле подсоблю.

Лемке не стал отказываться. Коротко кивнул, и в тот же момент я решил, что в ближайшие дни попытаюсь потрудиться над его делом.

Почему бы и нет? С таким открытием и людей лечить будет проще, да и заплатить нам обоим за это могут.

Наконец, аптека была приведена в порядок. Лемке оглядел дело наших рук, и плечи его наконец опустились.

— Михайло Алексеич. Не знаю, как и благодарить. Пропал бы я без вас. Ей-богу бы пропал.

— После сочтёмся, — отмахнулся я, натягивая сюртук на ноющие плечи. — Ревизору отвечайте спокойно, не суетитесь, в глаза глядите. У вас всё по форме. Захочет придраться, а не к чему.

Домой я вернулся за полночь.

Едва ступил во двор, как почуял неладное. Окна в доме горели все до единого, хоть час был глухой. Ко сну уже все должны были отойти. По двору метались тени с фонарями, где-то в людской причитали бабы. Усталость с меня как рукой сняло.

В сенях я столкнулся с Глашкой, с одной из Бутурлинских служанок.

— Ох, Михайло Алексеич, — выдохнула она. — Беда у нас. Барин с самого вечера серебра своего не докличется…

Договорить она не успела. Из гостиной громыхал голос Петра Кузьмича, такой, какого я за ним не знал. Не добродушное ворчание, а настоящий барский гнев.

Гостиная была вверх дном. Дарья Гавриловна перетряхивала подушки на креслах. Барон стоял посреди комнаты, багровый, и я машинально отметил, как набрякла у него жила на виске.

Нехорошо. Будто давление поднимается.

— Перерыть всё! — гремел он. — Каждый угол, каждую щель! Не могла она ноги отрастить да уйти!

— Что пропало, Пётр Кузьмич? — спросил я.

— Табакерка моя. Серебряная, с финифтью. Та самая, с которой я полтурецкой кампании прошёл. Покойный Лукин, царствие ему небесное, перед смертью отдал. Памятная вещь, Михайло. Цены ей нет. Лежала на каминной полке, где всегда. А нынче хватился… И нет её. Словно похитил кто-то.

Бутурлин бросил на меня короткий взгляд, но тут же отвёл глаза. Похоже, он уже всех подозревает. И нет ничего удивительного в том, что насчёт меня у него тоже мелькают недобрые мысли.

Учитывая, чем славился мой предшественник… Да. На меня запросто могут свалить эту кражу.

И тут я заметил, что около полки стоял Гришка. Он вжимался в стену. Парень явно был напуган.

— Гришка нынче в гостиной убирался, — подала вдруг голос старая служанка от двери. — С утра, до обеда. Один. Боле никого тут не было.

Слова повисли в воздухе. Барон медленно повернул голову к Гришке. Дарья Гавриловна выронила подушку.

А Гришка вскинул на меня глаза. И в них читалась мольба. Он смотрел на меня так, будто я был последней его надеждой на спасение.

Проклятье… Что же он натворил?