Глава 18

Любопытный намечался разговор.

— Про июль я тайну держу, — прошептал Гришка. — Как вы… как вы в карты-то проиграли. И долг тот страшный на вас повис.

— Ну, Гришка, не томи, — велел я. — Что тебе про всё это известно?

— Так не шулер вы были, барин, не шулер! — Гришка выпалил это и сам испугался своих слов. — Вот вам крест. Не вы мухлевали. Как раз наоборот, это вас обмухлевали.

Я замер.

— А ну-ка, с этого места подробнее, — попросил я.

Парень сглотнул и заговорил второпях.

Как выяснилось, в тот вечер бывший Михайло сел играть с двумя заезжими. Господа при деньгах и при манерах. Гришка их запомнил, потому что был при барине, в людской дожидался да в дверную щель подглядывал. И приметил то, чего пьяный да азартный игрок за столом приметить не мог. Господа эти играли в две руки, заодно, хоть и виду не подавали. И прислуживал им свой человек, что вино подливал, а также, видать, и знаки подавал.

Странно получается… А ведь Аркашка с моим предшественником играл. И доказывал, что мы вместе мухлевали. Какой в этом смысл?

Смысл определённо есть, но выясню его уже позже. Надо бы снова поболтать с этим гадом, пока у меня не вышло время.

— Колода у них была меченая, барин, — зашептал Гришка. — Я после, как со стола убирали, одну карту с полу подобрал да разглядел. С ноготка на рубашке закрав, краешек загнут особым манером. Своя у них колода была, подменная. Обчистили они вас, барин, дочиста. А как обчистили, так самое подлое и удумали.

Он выдержал паузу и продолжил тише.

— Сам-то я не видал, врать не стану. Да только иначе оно никак не складывается. В аккурат когда вы уж пьяны были вдрызг и себя не помнили, один из них вам карту в рукав и сунул, тихонько. А после сам же вскочил да заорал на весь трактир: шулер, мол, держите шулера! А у вас карта в рукаве, ихняя, краплёная. Кто ж разбирать станет, как она туда попала? Вот и вышло, что плут — вы. Вас же обобрали, вас же и вором ославили.

Я медленно откинулся к стене.

Вот, значит, как было дело… Михайлу бывшего развели как последнего простофилю. Гениально в своей подлости. Жертву превращают в виноватого, и виноватый уже не качает права, а прячется да выплачивает.

Неясно только, какую роль во всём этом играл Аркашка. Почему его никто не обвинил? Хотя… Кажется, я уже начинаю догадываться.

— А плевок? — спросил я. — За что я одному из господ в лицо плюнул? Не помнишь?

— Так в том и дело, барин, — Гришка развёл руками. — Вы ж не вовсе бесчувственный были. Чуяли нутром, что обыграли вас нечисто, что дурят. А доказать спьяну не могли, языком не вязали. Вот вас и прорвало. Плюнули да кинулись на того, кто крик поднял. А вышло только хуже. Тут вам и долг приписали, и весь спрос.

Всё это время я был уверен, что оказался в теле законченного негодяя. Мот, пьяница, картёжник, а вдобавок ещё и шулер, пойманный за руку. А выходит, не всё так просто. Скорее уж дурак да неудачник.

Не всё на предшественника нужно валить, выходит. Хоть в одном он чист.

Долг от этого никуда не делся. Человек с рубцом всё так же ждал своих полутора тысяч, и срок таял день за днём.

Да только мне хотя бы известно, за что я воевать должен. Не за чужую грязь, нет. За оскорблённое имя! И отступать не стану.

— Откуда ты всё это разузнал, Гришка? — спросил я. — Про колоду, про карту в рукаве. Сам, что ли, подглядел?

— Что в щёлку видел, то сам, барин. А остальное лакей ихний разболтал, как они уж съезжали. Хвастал перед нашими на дворе, какого, мол, барина они ловко обули. Я и услыхал, — Гришка напрягся. — Только не знаю я, где тот слуга и те господа. Оттого и молчал всё это время. Слово моё веса не имеет. Сказал бы — вы б только пуще растравились, а проку чуть. Вот и таил. А нынче совестно стало. Вы со мной по-людски, а я от вас правду прячу.

Весть он принёс тяжёлую, а мне отчего-то сделалось легче. Хоть какой-то проблеск в этой грязи.

— Ты верно сделал, что рассказал, — проговорил я. — И что молчал до поры, тоже верно. Дело это не для твоих плеч. Дальше я сам.

— Так вы не серчаете? — спросил Гришка.

— Нет. Ты мне нынче глаза открыл на многое. А теперь ступай. И про разговор наш — никому ни словечка. Уразумел? Ни единой душе.

— Могила, барин, — выдохнул он и впервые за два дня широко улыбнулся.

Что ж, с картёжным долгом маяться буду чуть позже. Назавтра у меня другой план, давно обдуманный. Пора было заняться тем, к чему я готовился не первую неделю.

К созданию, а потом и распространению своего первого медицинского инструмента.

* * *

На следующий день, отпустив больничные дела пораньше, я снова завернул к Лемке. Дел у меня к нему было два, и оба важные.

Аптекарь встретил меня сияющий, выбежал из-за прилавка, едва не опрокинув склянку.

— Господин Салтыков! А я вас поджидаю. Ревизор-то приходил, помните? Так всё гладко прошло, любо-дорого. Полистал журнал, в ларь с ядами заглянул, покивал да и убрался. Не к чему придраться. Это всё вы, всё ваша наука. По гроб жизни обязан.

— Полно, Адам Васильевич. Мне было нетрудно, — я отмахнулся. — Но теперь сам я к вам за помощью пришёл. Сбор надобно собрать для важного больного. Полнокровие у него, удар может в любой момент случиться.

— Полнокровие? — Лемке оживился, придвинул весы. — Это мы мигом. Кровь пустим, оно и схлынет. Пиявок ему поставить, банок, да слабительного покрепче. Самое верное дело при полнокровии, веками так лечат!

— Не выйдет, Адам Васильевич. Кровь отворять ему как раз нельзя, — помотал головой я.

Лемке воззрился на меня поверх сползших очков.

— Это отчего же? При полнокровии-то? Помилуйте, да тут всякий лекарь первым делом кровь пустит.

— Оттого и мрут потом больные, — сказал я. — Кровь отворишь и больному на час полегчает, верно. А после кровь сгустится, нагонит пуще прежнего, и так до самого удара. Я по-другому хочу. Тише, да вернее. Травами.

— Травами, — недоверчиво повторил Лемке. — От удара? Хм… Ну сказывайте, чего вам нужно. Поглядим!

Я кивнул на полки.

— Перво-наперво боярышник. Цвет и ягоду, — попросил я.

— Боярышник? — Лемке полез на полку, снял пучок, понюхал. — Это который от сердечной слабости заваривают? Так у вашего больного сердце, выходит, слабое? Я что-то путаться начинаю. Вроде говорили же, что полнокровие?

— Сердце у него крепкое, да загнанное. Боярышник его придержит и напор собьёт немного. Это ещё не всё. Дайте, пожалуйста, пустырник и корень валерианы.

— Ну и ну! Этак вы его спать уложите, — хмыкнул аптекарь. — Валериана разморит. Чего вы добиваетесь, друг мой?

— Так мне его и надо унять. Мой больной гневлив без меры, чуть что — сразу весь кровью наливается. А ему сейчас кипятиться нельзя. Пустырник да валериана его остудят, и сердцу полегче.

Лемке поскрёб щёку, но банки достал. Хмурился он уже не так сурово, и в глазах зажглось любопытство.

— Складно выходит. А ещё чего желаете?

— Ещё толокнянку, лист брусничный да можжевеловую ягоду. Это чтобы воду гнать из него, — я решил пояснить причину покупки заранее. Аптекарь уж донельзя любопытен.

— Воду? — Он опять нахмурился. — Это уж от водянки, когда ноги пухнут. У вашего пухнут?

— Не пухнут пока. А гнать всё одно надо. Лишняя вода телу ни к чему, она и жилы теснит. Сгоним её, кровь разгрузится, напор спадёт, — тут я заметил, что замудрил для него, и закончил проще. — Поверьте, Адам Васильевич. Меньше воды в человеке — легче крови сразу же бежать.

Аптекарь помолчал, переваривая, и вдруг закивал, что-то для себя уразумев.

— А ведь и впрямь, Михаил Алексеевич. У меня сосед-извозчик, толстяк, отёчный весь! Его в начале лета как раз и хватило. Может, и правда, кабы воду из него гнали, стало бы лучше… — он спохватился, потянулся к ещё одной банке. — Наперстянки вам подсыпать? У меня добрая, свежая. Она сердце-то крепко гонит.

— Боже упаси, — я перехватил его руку. — Наперстянку уберите и близко к этому сбору не подносите. Хорошо она действует, и для сердца нужна, но не в этом случае. Только в том, если сердце уже ослабело и совсем отказывает. Тонкая отрава! Чуть ошибёшься, и пациента уже нет. Нам бы помягче.

— Как скажете, — Лемке убрал склянку обратно, уважительно покосившись на меня. — С вами, господин Салтыков, не соскучишься. Всё-то у вас не как у людей. Но слушать вас бывает интересно.

Мы засели за работу. Я диктовал, сколько чего, Лемке вешал, придирчиво ровняя чашки весов и поминутно сверяясь. Руки у него точны, вес он чует превосходно.

Травы я почти отобрал, и подошло время для второго дела, ради которого к аптекарю, по правде, и наведался. Лемке знал в округе всякого мастерового, кому что заказать и что почём.

Бумажная трубка служила мне исправно. Свернул я её из бракованного скорбного листа и через неё слышал в чужой груди то, чего голым ухом не уловишь. Да только вид у неё никудышный. Бумага мнётся и от первого дождя раскиснет, а на сторонний глаз это и вовсе кулёк от леденцов. Такую вещь ни барону в дело не покажешь, ни лекарю в руки не дашь, засмеют.

Стало быть, надобен образец. То, с чего я начну продвигать своё изобретение. Точёный, из доброго дерева, чтоб гладко лёг в ладонь и зазвучал чисто. Одну такую трубку показать да дать послушать, и всё пойдёт иначе. С бумажки переворота в науке не начнёшь. А чтоб выточить её тонко и верно, нужен умелый мастеровой. Вот о нём я и завёл речь.

— Адам Васильевич, а подскажите: не знаете ли доброго мастера, что по дереву точит? Тонко, чисто. Трубку мне надо особую.

— По дереву? — не отрываясь от весов, спросил он. — Смотря какую вещь. Коли что простое, ступку да рукоять, тут токарь есть, Кузьма, рядом живёт. Недорого, кстати, берёт. А коли тонкое, навроде курительных трубок да мундштуков… Что ж, тут иной человек нужен. Есть один, по трубкам первейший в округе. Господам важным точит, из ореха, из кости, да из янтаря. Руки у него золотые. Да только и дерёт… Мягко говоря, дорого.

Я с благодарностью кивнул. Информация у меня появилась. Дело шло к расчёту, и тут Лемке, замявшись, отодвинул мою руку от кошеля.

— А денег я с вас за сбор не возьму, господин Салтыков.

— Это ещё почему? Адам Васильевич, мы так не уговаривались.

— Уговаривались, не уговаривались, а не возьму, — он сложил руки на животе, и в лице его проступило упрямство. — Вы мне аптеку спасли, дело всей жизни. А я с вас за пучок травы стану драть? Совесть-то есть. Берите так. И впредь, чего по мелочи надо, не платите. Сочтёмся как-нибудь.

Спорить с ним смысла не было. Да и не хотелось, по правде. Лишний рубль в моём тощем кошельке сейчас на вес золота.

— Благодарю, Адам Васильевич, — сказал я искренне. — Век помнить буду!

— Да будет вам, довольно уже, — повторил он, довольный. — А за трубкой к Силе Гордеичу ступайте, к трубочнику. Я вам и адрес черкну. Только деньги обязательно при себе держите. Он любит, чтобы платили вперёд.

Я вышел от аптекаря с готовым сбором за пазухой и адресом мастера в кармане. Одно дело сделано, и, к счастью, я даже ни рубля не потратил.

Зато следующие дела изрядно потреплют мой кошель.

Барона я нашёл в кабинете, мрачного, над нетронутой рюмкой. Я выложил перед ним пакет со сбором, коротко наказал, как заваривать и пить, и пресёк ворчание. А то уже начал Бутурлин возмущаться, что мучаю я его травой да голодухой. Он поморщился, но пакет прибрал. За дверью маячила Дарья Гавриловна, и спорить при ней он не стал.

Дело шло на лад, барон оттаивал. Я рассудил, что лучшего часа не выпадет. И решил предложить то, на что у меня самого не скоро средства появятся.

— Пётр Кузьмич, дозвольте о деле потолковать. Не о лекарском. О прибыльном.

— О прибыльном? — он поднял бровь. — Ну-ну. Сказывай.

Я достал из кармана бумажную трубку, потёртую по краям.

— Вот, гляньте. С виду пустяк. А через неё я слышу, что у человека в груди творится. Как лёгкие дышат, как сердце бьётся.

— Это как же? — не понял он.

— Один конец к больному, другой к своему уху. И весь недуг наружу. Я этой дудкой такое в больнице распознаю, чего иной лекарь и за неделю не нащупает.

Барон повертел трубку, поднёс к уху, хмыкнул.

— Хитро. И что с того?

— А то, что вещь эта надобна всякому лекарю. Моя вот бумажная, несолидная. А выточить такие из доброго дерева да пустить по докторам, по аптекам… Представляете, какой план мы соорудить сможем?

— Погоди, ты чего хочешь… Продавать, что ли?

— Продавать.

Я увидел, как отвердело лицо барона, ещё минуту назад любопытное. Он положил трубку на стол, будто она вдруг сделалась горячей.

— Торговлю, значит, устроить удумал… Эх, Михаил! — голос его похолодел. — Я ещё могу понять, что ты лекарем сделаться удумал. Ремесло это честное, хоть и не дворянское. Но лавочником заделаться и дудками торговать? Ты дворянин, Михайло, али лотошник с Апраксина двора?

— Польза есть от этой вещи. И огромная, — настоял я.

— Польза! — Барон пристукнул ладонью по столу. — А честь? Ты о чести подумал? Да надо мной вся служивая братия потешаться станет. Будут говорить, мол, слыхали? Бутурлин-то в торгаши подался, трубочками приторговывает! Мне Загряжский после такого и руки не подаст. А про отца подумай! Он же со стыда сгорит! Нет. И не проси. Не дворянское это дело.

Старик упёрся намертво, и в лоб его было не сдвинуть. Я решил зайти иначе. Дать ему взамен лавки то, чего недоставало ему куда сильнее звонкой монеты.

— А кто говорит про торговлю, Пётр Кузьмич? За прилавком я вас не вижу. Торговать купцы будут. Потом, сейчас не это важно. Я о другом прошу.

— Так о чём же?

— О покровительстве. Знаю, сложно вам в это поверить, но я не отступлюсь. Всё равно докажу вам, что дело я задумал великое. И для империи нашей оно полезно. Вещь, что спасёт тысячи жизней, лекарям глаза откроет. Да только без сильной руки оно заглохнет. Нужен человек именитый, с весом, чтоб взял его под крыло. Войдите в дело покровителем. Меценатом.

Барон молчал. Я продолжал, уже тише.

— Вообразите, как потом дела могут пойти. Пойдёт эта вещь по России, по всем лекарям. От Петербурга до самой Сибири. И всюду помянут обязательно ваше имя. Что с вас дело началось, не только с меня. Боевой офицер отечеству послужил, уже в отставке, а всё на благо. Это, Пётр Кузьмич, не позор. А памятник при жизни.

Старик не отвечал. Он смотрел в окно, и желваки ходили у него под седой щетиной.

Я ведь хорошо уже узнал его историю. Отвоевал Бутурлин своё. Отдал службе лучшие годы, а после вышел в отставку и осел в этом доме. Остались жена, хозяйство да наливка по вечерам, а с ними воспоминания о турецких походах. Человек, привыкший командовать и быть при деле, очутился не у дел. И вот ему предлагали снова стать к чему-то причастным. Снова быть нужным.

— Памятник, говоришь… — хмыкнул. — Складно стелешь, лекарь. Ладно… Я ж вижу, к чему клонишь, не дурак.

— Поймите ещё, что не вру я вам ни словом. Дело и впрямь стоящее, и вы мне и впрямь нужны. Одно с другим тут не спорит.

Он усмехнулся, но уже без злости.

— Ишь, бойкий! — барон побарабанил пальцами по столу, помолчал. — Ладно. Дело твоё, может, и доброе. Может, и не зазорное, коли с умом всё это обставить. Да только денег я тебе нынче не дам. Уж не обессудь! Вкладывать в дудку, которую никто не видел, не стану. Не привык кота в мешке покупать. Понимаешь меня, Михайло? Так дела не делаются. Но… могу пойти навстречу. Только кое-что мне надобно от тебя.

— Так что же, Пётр Кузьмич?

— А вот что. Слушай… — он сложил руки на груди. — В первую очередь ты мне разложишь всё дело по полочкам. Толком всё разъяснишь, во что это всё встанет, сколько с того воротится и кому какой от этого прок. Чтоб я всё понял. Это раз…

Он загнул палец и продолжил, уже строже.

— А второе поважнее будет. Докажи, что не тебе одному эта штука по нраву. Ты ж лекарь молодой. Тебя пока, уверен, всерьёз не больно-то и воспринимают. Уж не серчай за прямоту. Если найдётся лекарь, имеющий вес, который решится поддержать твою затею и мне подтвердит, что всё это не баловство, тогда дам я тебе добро. Пусть этот лекарь скажет, что вещь стоящая и впрямь от неё толк будет. Вот при таком раскладе я тебе помогу.

Условие вышло не из лёгких, зато честное. План в голове у меня сложился давно, оставалось перенести его на бумагу. А вот лекарь с именем, который не побрезгует чужой выдумкой да ещё и поручится за неё своим добрым словом…

Есть у меня одна затейка. Над этим ещё предстоит поломать голову. Но барон рассуждал здраво, и спорить тут точно не с чем.

— По рукам, Пётр Кузьмич. Будет вам и то, и другое.

— Уж постарайся, — он поднялся, и я тут же заметил, что выглядит Бутурлин бодрее, чем час назад. Догадываюсь я, почему так вышло. Он взбодрился оттого, что снова почуял себя при деле.

После я собрался в город, к трубочнику, о котором сказывал Лемке. Тратить времени нельзя. У меня его и так мало.

Путь лежал через торговые ряды, и я заодно покончил с делом, что тяготило меня со дня злополучной пропажи. Баронову табакерку я носил в кармане всё это время и никак не мог выбрать часа снести её в починку. Нашёл серебряных дел мастера в Гостином дворе.

Серебряник с лупой на ремешке долго вертел табакерку у окна. Цокал языком над треснувшей эмалью.

— Шарнир выправлю, дело тут нехитрое. А вот финифть… — он задумался. — Подведу под цвет, трещину упрячу. Издали никто и не приметит. А вблизи станете вглядываться — найдёте изъян, тут уж не обессудьте. Это всё, что я могу сделать.

— Сколько возьмёте?

— Червонец за всё. Серебро, эмаль, работа тонкая. Пять вперёд положите, пять как заберёте готовую.

Десять рублей. Я отсчитал пять ассигнациями. Дорого, но о своём обещании я не пожалел. Не зря решил помочь Гришке. В итоге парень и мне подсказал. А эти десять рублей… Вздор! Получу через новых частных пациентов.

От серебряника я двинулся в кривые переулки за рынком. Там, как сказывал Лемке, держал мастерскую Сила Гордеич, первейший в округе трубочник.

Лавку его я отыскал не сразу. Пахло внутри стружкой, морёным деревом да лаком. Сила Гордеич оказался крупным жилистым мужиком. Руки тёмные, в кожу въелась пыль от постоянной возни с трубками.

Разговор у нас шёл туго. Никак он не мог понять, чего я желаю получить.

— Трубку, говорите. Полую. А мундштук где? А чашка под табак? — уточнял он. — Не соображу никак.

— Нет чашки. И мундштука нет. Просто трубка, внутри полая, с одного конца раструбом, воронкой. И гладкая при этом. Вот, я вам чертёж примерный организовал.

Я подал ему листок, где с вечера набросал, как помнил лаэннековскую трубку. Мастер разглядывал чертёж, поворачивал так и эдак, и на лице его проступало чистое недоумение.

— Чудная вещь. И на что она вам, барин, коли не курить?

— Слушать. Не твоя печаль, на что. Просьба у меня к тебе одна: её выточить. Больше пока ничего не надо. Ну что? Возьмёшься?

— Отчего не взяться, — Сила Гордеич пожал плечами. — Дерево-то какое желаете? Из груши мягко выйдет, да звонко. Бук потвёрже. Самшит хорош, плотен да гладок, только дорог, окаянный. Из него я мундштуки важным господам точу.

Больше всего мне важен был звук. Чем плотнее дерево, тем чище пойдёт по нему голос больной груди, это я чуял нутром. Самшит мне не по карману. Бук в самый раз.

— Бук, — решил я. — И раструб мне сделай поглубже да поровнее. Вот тут стенку оставь потоньше, не срежь лишнего. От этого вся суть.

Мы поспорили над чертежом. Мастер всё норовил сделать по-своему, как сподручнее, я стоял на точности. Кое-как сошлись. И тут он назвал цену.

— По три рубля за штуку, барин. Работа чистая, да морока с этим вашим раструбом. Дешевле не стану, не обессудьте.

Три рубля. Всё честно. Обычные ничем не примечательные трубки и за копейки продают. А уж вот такие изделия за рубль и больше.

Я прикинул в уме. На ту партию, о которой я думал, чтоб завалить трубками все лекарни столицы, нужны были сотни рублей. Начать придётся с малого. Так и лучше. Заодно прощупаю, как отреагирует рынок на моё изобретение.

— Выточи две, — сказал я. — Для начала. На пробу.

Я заплатил задаток, уговорился прийти через два дня. Две трубки. Жалкое начало для дела, которым я грезил перевернуть всю здешнюю врачебную науку. Да только с чего-то начинать было надо. Две буковые трубки на пробу, и то дело! Спешить не стоит. Стетоскоп — это только начало.

То ли ещё будет!

Я вышел в переулок, уже темнело, дышать было трудно из-за влажного воздуха. Вот-вот должен был полить дождь.

Домой я вернулся уже в сумерках, всё ещё прикидывая в уме, где взять денег на задуманное. А за ужином мне разом стало не до того.

Сергей выпрямился, оглядел стол и заявил, что отбывает в полк на следующей неделе.

— Решено окончательно, бумаги выправлены, тянуть долее незачем, — заключил он.

Меня это совсем не удивило. Все уже знали, догадывались, что Сергей скоро уедет. Но для меня эта новость имела особое значение.

Дарья Гавриловна охнула, прижала ладонь ко рту, торопливо перекрестилась. Барон жевать не перестал, дослушал сына, кивнул тяжело, как принимают приказ, и обронил только:

— Сын офицера иначе поступить не может.

Я наперёд знаю, чем закончится Аустерлиц. И ведь велика вероятность, что Сергей туда попадёт.

Но я задался целью помочь ему. И вариантов у меня немного.

И верный из них только один.

— А ты что примолк, Михайло? — Сергей глянул на меня. — Не пожелаешь удачи?