Глава 20

Раздумывать было уже некогда, и рука решила за меня сама. А точнее, мой разум и тело принялись действовать одновременно, независимо друг от друга.

Опытная рука сама вдавила лезвие в натянутую кожу, а разум продолжал искать ответ на поднятый вопрос.

Разрез вышел короткий и точный, в самый палец длиной. Кожа разошлась, показалась бледная перепонка меж хрящами, и я рассёк её одним движением. Под ножом коротко свистнуло. Воздух рванулся в открытое горло, и грудь Панкрата судорожно, жадно поднялась.

— Дышит, — выдохнул кто-то за спиной.

Я вставил в разрез очищенное перо, придержал, чтобы края не сомкнулись. Синева на лице у парня дрогнула и начала отступать от губ. Робек навис над раной, и я услышал, как он с шумом перевёл дух, будто сам до этой минуты не дышал.

— Пошёл воздух, — не веря собственным глазам, проговорил он тихо. — Пошёл, батюшки…

Однако я его облегчения не разделял. Мне было ясно, что на том беда ещё не закончилась. Что-то осталось… Что-то мы ещё не решили.

Я глядел на крохотный разрез и ждал беды, сам не зная какой.

И она пришла тотчас.

Из-под пера выступила кровь. В этом не было ничего дурного, кровит всякая рана. Но кровь эта не собиралась в каплю и не сворачивалась. Она текла ровно и обильно, тёмным ручейком, будто в жилах у парня плескалась подкрашенная вода вместо крови. Я прижал к ране край чистой тряпицы. Обычно этого довольно, чтобы кровь придержать. Тряпица набухла в единый миг.

— Что там? — Робек подался ближе. — Кровь?

— Течёт и не унимается, — ответил я.

Я тронул пальцем край разреза, чтобы свести его поплотнее, и кожа поддалась под пальцем не так, как должна. Здоровая ткань упруга, а эта расползлась, мягкая и рыхлая. Я понял, что если возьмусь сшивать, нитка прорежет её насквозь, как гнилую тряпку, и станет только хуже.

Вот оно! То самое, что мы упускали с самого начала. Хорошо, что я вовремя это осознал.

Остаётся только одно средство. Грубое и старое, какое я в своём веке пускал в ход разве что в самой безвыходной беде.

Прижать и держать, пока кровь сама не уймётся.

— Никитин, корпии сюда. Да побольше! И тряпиц чистых, — не оборачиваясь, бросил я.

Он сунул мне в руку ком корпий. Я скатал его в тугой валик, приложил к ране по краям пера и надавил двумя пальцами. Осторожно, чтоб не пережать само перо, иначе Панкрат снова задохнётся. Кровь и воздух сошлись в одном крохотном разрезе, и мне предстояло трудное дело: воздух пропустить, а кровотечение — унять.

— Голову ему набок держите, — велел я Робеку. — Чтоб кровь в горло не натекла. Захлебнётся.

Робек молча повернул парню голову, придержал ладонью. Из-под моих пальцев ещё сочилось, корпия набухала, я менял валик и давил снова, раз за разом. Минуты тянулись, спина взмокла, пальцы затекли и заныли.

— Долго так держать будем? Что думаете, Михаил Алексеевич? — глухо спросил Робек.

— Сколько понадобится. У иного кровь свернётся в минуту, у этого своя беда. Не стоит ждать скорой остановки.

И я уже знал почему. Знал! Но расскажу правду чуть позже. Сейчас важнее всего сосредоточиться на больном.

Панкрат дышал через перо, часто и мелко, но дышал. Синева сошла, лицо из мертвенного сделалось просто бледным. Воздух ровно посвистывал в трубочке, и этот тонкий свист говорил мне, что парень пока держится.

Давил я, кажется, целую вечность, хотя прошло не больше четверти часа. И кровь начала сдаваться. Струйка обмелела, корпия перестала промокать насквозь. Я отнял пальцы, выждал. Рана больше не текла, лишь влажно темнела по краям. Держит всё-таки!

Обошлось!

Я разогнулся и тяжело выдохнул. Рубаха на спине липла к телу.

— Ну, — промолвил Робек. — Вроде отошёл от края парень. Не могу только понять, что с ним такое. Отчего же кровь как вода?

Я оттянул Панкрату губу, заглянул в рот, и увиденное лишь подтвердило догадку. Дёсны у него набухли и побагровели, отстали от зубов, и стоило тронуть — выступила кровь. По коже под челюстью проступали те же чёрно-багровые крапины, что напрягли меня у самого разреза.

— Цинга, Михаил Михайлович, — сказал я. — Скорбут. Голодал он, поди, всю зиму на сухарях да пустых щах, без свежего куска. От худой пищи тело изнутри подгнивает. Дёсны кровят, сосуды рыхлеют, кожа в крапинах, а раны не держат крови и не заживают. Оттого я и медлил, не хотел резать. Просто чувствовал неладное, вот и всё. Но решение всё же в итоге принял верное. Иначе бы он задохнулся, тут даже сомневаться не стоит.

Робек глядел на меня, и в лице его проступало что-то похожее на стыд.

— Цинга, — повторил он медленно. — А ведь верно. Я её на Камчатке навидался, у промышленных и казаков. Как же я её сразу не признал… Если бы знал, точно бы предупредил вас, что резать опасно!

— Резать всё равно пришлось бы. Зато теперь знаем, чего беречься.

Я поднялся, кликнул подлекаря и велел ему бежать к торговцу за сушёной хвоей да кислой ягодой, а на поварне добыть квашеной капусты и рассола. Выбрал хвою именно потому, что в ней витамина С гораздо больше, чем в лимонах и других цитрусовых. От неё толку больше будет.

— Дальше всё решит питьё и еда. Почти как и при всех болезнях, — сказал я Робеку. — Отвар хвойный да рассол капустный. А если сыщется клюква с морошкой, совсем хорошо будет. Поить помалу, но часто, всякий день. Дней через десять кровь загустеет, дёсны подживут, и рана затянется. Раньше не выйдет. Тело изнутри чиниться будет. А это дело небыстрое.

Робек теперь смотрел на меня иначе. Уверен: он и сам частично понимал, как нужно лечить больного.

Но уж точно не было ему известно о существовании витамина С. О том, что цинга из-за его недостатка берётся. В этом здесь пока никто не смыслит.

Главный лекарь явно хотел задать мне ещё много вопросов, но решил это отложить.

У дверей, за спинами лекарей, стоял Штосс. Он не подошёл и слова не проронил, только смотрел, поджав губы, и не было в его взгляде ни радости за спасённого, ни привычной желчи. Он что-то прикидывал. Я знал, что даром мне эта операция не пройдёт, да думать о нём сейчас не осталось сил.

Панкрата унесли на койку и укрыли, а я наказал перо в горле не трогать. Он спал, если можно назвать сном это тяжёлое забытьё, и грудь его ровно ходила под одеялом.

Живой, уже хорошо. А дальше разберёмся.

Главное, что вытащили парня с самого края грубой хваткой да упрямством и никакого чуда тут не понадобилось.

* * *

К полудню больница успокоилась. Панкрат спал на своей койке, дышал через перо ровно, и я велел Никитину не отходить от него, поить хвойным отваром, как принесут, по глотку. Сам я вышел на воздух, в больничный двор, где под голыми липами стояла тишина и с Невы тянуло сырым холодом. Руки всё ещё гудели после давешней хватки.

Робек нашёл меня там. Он вышел налегке, в одном сюртуке, и остановился рядом, глядя на серую воду за оградой.

— Вы спасли жизнь очень важному для меня человеку, Михаил Алексеевич, — сказал он после недолгого молчания. — Панкрат мне не сын и не родня, да всё одно что свой. Мы с ним у чёрта на рогах два года бок о бок оспу прививали, и он меня раз от медведя отбил. Я перед ним в долгу, а вы этот долг нынче оплатили.

— Я лекарь, Михаил Михайлович. Это моё дело. Работа такая, как и у вас.

— Дел таких я за тридцать лет не видывал. Вот что меня грызёт, — покачал головой он. — Горло вскрыть, чтоб воздух впустить… Да, про это в книгах писано, но книгу прочесть мало. Тут рука нужна, что уже резала. А у вас рука режет так, будто вы это всю жизнь делали. Откуда в вас это, Михаил Алексеевич? Молодой, в больнице без году неделя. Не сходится у меня.

Вот оно, то место, где всякий раз приходилось лгать. Правды я сказать не мог. Не поведаешь же ему, что руки эти резали тридцать лет, только в другом веке и в другом теле.

— Читал много. А в страшных для больных ситуациях со мной всегда так бывает. Сам того не замечаю, как руки мои работают, — отболтался я.

Робек посмотрел на меня долгим взглядом, и я понял, что до конца он мне не поверил. Но и допытываться не стал.

— Ладно, — проговорил он. — Свои тайны при вас и держите. Мне до них дела нет, покуда вы больных с того света таскаете, — он помолчал, потом добавил тише: — А ведь вы и над Панкратом медлили не оттого, что струсили. Вы углядели в нём что-то раньше меня. Как?

Момент был удобный, и упускать его не следовало. Да, придётся немного солгать, но ситуация сложилась идеально.

В то мгновение, когда я осматривал Панкрата, Робек ненадолго отвлекался от пациента. Звал подлекарей на подмогу. А потому я могу сослаться, что воспользовался своим тайным орудием именно в тот момент.

Итак…

Я сунул руку за пазуху и достал бумажную трубку, потёртую по краям, ту самую, свёрнутую из бракованного скорбного листа.

— Вот этим отчасти я себе и помогаю каждый раз, — сказал я. — Ею тоже успел послушать дыхание больного. Хотя нынче не она сыграла главную роль. Просто углядел цингу по дёснам да по крапинам. А эта штука обычно для другого. Через неё слышно, что у человека в груди творится.

Робек взял трубку, повертел, поднёс к глазам, заглянул в дырку. Я читал на его лице сомнение знающего человека, которому суют диковину.

— Дудка бумажная, — хмыкнул он. — И что же через неё слыхать?

— А идёмте, покажу. На словах не объяснишь.

Мы вернулись в палату. У окна лежал старик из мещан, поступивший накануне с водянкой и одышкой. Как раз тот случай, где ухом у груди мало что разберёшь. Кожа толстая, жира предостаточно, так ещё и воды много. А через трубку слыхать хорошо. Я приставил один конец трубки старику к груди и отдал её Робеку.

— Приложите к уху. И слушайте, не дышите пока сами.

Честно говоря, я и сам испытывал трепет в этот момент. Ведь я сейчас учу медицинскому ремеслу человека, который сам когда-то закладывал основы лекарского дела.

Уже сейчас я влияю на историю. И чертовски сильно!

Робек глянул на меня с сомнением, но нагнулся и приложил ухо к трубке. С минуту он стоял неподвижно. Потом брови его поползли вверх, он замер, отнял ухо, недоверчиво поглядел на трубку и приложил снова.

— Стучит, — проговорил он изумлённо. — Сердце стучит, будто под самым ухом. И хрипит что-то в глубине, с присвистом. Внизу, справа.

— Внизу справа вода стоит, оттого и хрипит, — подтвердил я. — А по стуку слыхать, как сердце частит да сбивается. Голым ухом такого не разберёшь, а тут всё наружу.

Выпрямлялся он медленно, не отрывая глаз от трубки в своих руках. Я видел, как в нём, старом опытном враче, борется вбитое годами недоверие с тем, что он только что услышал собственным ухом.

— Сколько живу, — выговорил он, — а такой простоты не встречал. Кто это придумал?

— Один француз надумал, — соврал я наполовину. — А я услышал об этом да приспособил по-своему.

Вот здесь я упираюсь в очень важное решение. Получается, у меня есть возможность создать огромное количество медицинских аппаратов, лекарств и прочего задолго до того момента, когда все они будут изобретены другими людьми.

Вопрос в том, как обозвать мой поступок, если я опережу остальных? Воровством?

Нет. Всё будет сделано во благо отечества и всех людей в целом. Какой смысл тянуть? За то время, пока медицина только развивается, погибнет много народу. А в моих руках огромная власть. Я могу их спасти.

Не быстро, но всё же…

Значит, решено. Двигаемся дальше по намеченному пути. И первым человеком среди лекарей, кто станет моим покровителем, должен оказаться именно Робек.

— Француз, говорите? — проворчал Михаил Михайлович, но трубку из рук не выпустил. — Хитёр француз, да вы ничуть не менее хитры, — он ещё раз перекатил её в пальцах и вдруг глянул на меня остро. — И что вы с ней делать думаете? Не для того же вы её мне суёте, чтоб я подивился да забыл.

Я усмехнулся. От него не укрылось главное.

— Не для того, — согласился я. — Задумал я такие трубки выточить из дерева, чисто и прочно, да пустить по лекарям, по больницам. Чтоб всякий лекарь слышал, что в больном творится, а не я один. Только на дело нужны деньги и нужно имя. Деньги, положим, найдутся. А вот чтоб лекари такое изобретение приняли и не стали поднимать на смех… Тут, скажу прямо, за неё должен поручиться человек с весом. Такой, кому в лекарском деле верят.

Робек молчал, глядя на трубку, и я видел, что он уже понял, к чему я клоню.

— Хитро подводите, Михаил Алексеевич, — сказал он наконец. — Может, счёл бы ваши слова безумием, но… Обязан удостовериться. Должен поверить, ибо жизнь вы моему знакомому спасли. А я такое не забываю. И это меньшее, чем я могу вам отплатить. Я всё ещё ваш должник, поскольку сам не сделал то, что должен был.

Я промолчал. Чувствую, скоро у него появится возможность вернуть долг. Сегодня или завтра. И причиной тому является ещё одна серьёзная проблема.

Но об этом позже…

— Дайте-ка мне её сюда на неделю, — сказал он вдруг. — Похожу с ней по палатам, послушаю сам. Коли она и впрямь то, чем кажется, тогда и потолкуем о вашем деле всерьёз. А на слово я ничего не подписываю, даже спасителю Панкрата. Поймите меня правильно.

Большего я и не ждал. Осторожный, но честный ответ человека, который дважды меряет.

— По рукам, Михаил Михайлович, — сказал я и отдал ему трубку. — Но скоро я вам трубку новую покажу! Долго ждать не придётся!

* * *

На следующий день осталось решить ещё одно дело. И от него зависит многое.

Опекунский совет сидел в казённом доме на набережной. Меня провели в кабинет, где пахло сургучом и чернилами, а по стенам до потолка тянулись полки с папками. За столом, прямой как аршин, сидел Павел Игнатьевич Сабуров. Тот человек, через которого меня и устроили в Мариинскую больницу.

И этот же человек не больно-то желал, чтобы в больнице работали те, о ком ходят дурные слухи.

Ну… Понять я его могу!

Сабуров не поднялся мне навстречу и руки не подал. Только указал пером на стул.

— Садитесь, господин Салтыков.

Я сел. На зелёном сукне перед ним лежали два листа, порознь, будто он нарочно не давал им соприкоснуться.

— На вас поступила жалоба, — сказал он с ходу. — От штатного лекаря Штосса. Бумага обстоятельная, — он придвинул лист к себе, но глаз с меня не сводил. — Пишут, что вы отвергаете кровопускание, коему учит вся наука, и пользуете больных снадобьями вами же выдуманными. Что казённое вино да корпию переводите не по мере. А вчера, между тем, до меня донесли, что вы, не будучи даже утверждены в штате, вскрыли человеку горло ножом. Что скажете?

— Скажу, что человек этот жив, ваше превосходительство, — ответил я. — И другие больные до него живы, кого по науке уже отпели бы.

Мысленно каждый раз приходится напрягаться, чтобы правильно подобрать обращение. Но, если отсылаться к табелю о рангах, тут я не ошибаюсь. Сабуров занимает весьма высокое положение.

И со мной он говорит лично, вероятно, лишь по той причине, что сам же меня в больницу и привёл.

— Живы, — повторил Сабуров ровно. — А померли бы? Под вашим ножом, без утверждения, без дозволения? Кто бы за это отвечал? Больница, а с ней и самое имя государыни, что эта больница носит. Об этом вы думали, когда резали?

— Я думал о том, что через минуту он задохнётся, — сказал я. — На размышления о дозволении времени не было.

Странно, что он болтает именно о вчерашнем больном. Будто ему доложили свежие новости… Как любопытно.

Сабуров помолчал, постукивая пером о край чернильницы.

— Дерзко отвечаете, — он отложил жалобу и придвинул второй лист. — А вот за вас ходатайство. От главного врача, господина Робека. Он ручается за вас своим именем и просит утвердить в штате без промедления. Пишет также, что вы вчера спасли человека, коего он сам спасти не умел, — Сабуров поднял на меня взгляд. — Робек попусту имени своего не кладёт. За всё то время, что я его знаю, он ни за кого так не вступался.

— Тот человек — его давний помощник, — сказал я. — Господин Робек к нему сердцем прикипел.

— Оттого и взвешиваю его слово осторожно, — сухо отозвался Сабуров. — Сердце в таких делах плохой советчик, — он сложил оба листа перед собой. — Но и Штосса я знаю. Такие доносы я читаю уже давно. И их стало так много, что я, честно говоря, невольно начал делить их надвое.

— Рад, что вы хоть как-то их делите, — сдержав улыбку, ответил я.

— Между тем… Вы у Петра Кузьмича Бутурлина живёте, — обронил он вдруг. — Мы с ним не первый год знакомы. Порядочный дом.

— Живу, ваше превосходительство.

— Это к делу не относится, — отрезал он. — Я не по знакомству решаю, запомните это накрепко. Пусть я вам и помог один раз, но больше этого не повторится.

Он взял перо, обмакнул, и на миг в кабинете стало так тихо, что я слышал скрип его стула.

— Утверждаю вас в штате, — проговорил он, выводя строку. — И не думайте, будто моё мнение таковым будет всегда. Держу вас за то лишь, что за вас поручился человек, которому я верю, да что больные ваши покуда живы. Говорят, лечите вы хорошо. Оно и славно. Жалованье с первого числа.

Я перевёл дух.

— Но запомните, господин Салтыков, — он поднял перо, и голос его сделался жёстче железа. — Один мертвец не по науке, один больной, коего вы уморите своим самовольством, — и я выпишу вас из штата прежде, чем Робек добежит до моего кабинета. Второго ходатайства не будет. Я за вами буду смотреть. Ступайте.

В больницу я воротился к полудню, ещё не остыв от опекунского кабинета. Штосса я нашёл в ординаторской. Он сидел над своими ведомостями, и когда я вошёл, перо его на миг замерло, а после заскрипело снова, будто я и не входил.

— Меня утвердили в штате, Иван Георгиевич, — спокойно заключил я. — Подумал, вам любопытно узнать первым.

Перо остановилось, и Штосс тут же поднял голову. Я отметил, что рана на его брови окончательно зажила.

Теперь осталось только одно напоминание о моём предшественнике — шрам.

— Знаю уже, — проговорил он ровно. — В этом доме всё узнаётся скоро.

— Ваша бумага была хороша, — продолжал я. — Обстоятельная. Сабуров её дважды прочёл.

— И всё же решил про неё забыть, — Штосс отложил перо. Лицо его оставалось спокойным, только желваки чуть шевельнулись. — Оттого, что за вас вступился Робек. Имя решило. А не наука ваша и не ваша правда!

— Вы так думаете? — пожал плечами я.

— Да. Вам повезло, Салтыков, что старик к вам благоволит.

— Повезло, — не стал я спорить. — А ещё повезло больным, которых я не уморил кровопусканием. Их, знаете ли, тоже считают.

Штосс усмехнулся краем рта, и усмешка эта была нехорошей.

— Считают. Покуда считают выживших. Но когда-нибудь и у вас пациент умрёт. Пусть я проиграл. Уже дважды вам проиграл, да, но… Я терпелив, Салтыков. Я умею ждать.

— Вот что я вам скажу, Иван Георгиевич. Воюйте со мной сколько угодно. Но пусть это будет война со мной, а не с моими больными. Помните, что больные важнее нашей с вами ссоры. В следующий раз, собирая на меня бумаги, помните, что под каждым таким листом живой человек. Не подведите его под смерть ради своих интриг.

Штосс молчал. Я видел, как в лице его что-то дрогнуло. На стыд он был неспособен. По крайней мере, мне так казалось. Значит, то был холодный расчёт. Он понял, что этот раунд проиграл и что давить дальше сейчас нет смысла.

— Ступайте лечить, господин штатный лекарь, — проговорил он наконец, и в титуле этом было больше яда, чем в ином проклятии. — Ваш выход. Пока что ваш.

Я вышел, спиной чувствуя его взгляд. Он никогда не простит меня за поступки предшественника. А я вряд ли спущу ему с рук все те палки, что он вечно пытается воткнуть мне в колёса.

Одно сражение я выиграл. Но война со Штоссом, к сожалению, ещё только начиналась.

* * *

Домой я воротился в сумерках, вымотанный так, что ноги едва несли. Гриша встретил меня в передней, принял плащ и внимательно посмотрел на меня.

— Осунулись вы, барин. Устали? Совсем себя не жалеете. Велеть, чтоб чаю согрели?

— Вели, Гриша. Да не хлопочи слишком, я нынче не голоден.

В доме было тихо. Из-за двери Сергея пробивался свет. Не уехал ещё, сборы шли своим чередом, и оттого, что он пока здесь, под этой крышей, делалось чуть спокойнее. Барон, надо думать, уже отошёл ко сну. Наливки при новом режиме ему не полагалось, оттого он ложился рано да ворчал.

Я прошёл к себе, опустился на постель и не сразу нашёл силы стянуть сапоги. День вышел долгий. Утром Сабуров, после Штосс, а вчера и вовсе целая история с трахеостомией…

И вот я штатный лекарь с жалованьем, чего и добивался. А облегчения пока нет.

Потому что оставалось ещё одно дело, и оно ждать не желало.

Я взял со стола свечу, придвинул листок, где вёл свой нехитрый счёт дням, и пальцем прошёл по чёрточкам.

Встреча на Сенной, человек с белёсым рубцом через щёку. И дал он мне неделю сроку. Я считал и пересчитывал, и всякий раз выходило одно: неделя истекала. Ещё пару дней, и мне надлежало явиться в тот трактир на Васильевском.

Явиться… И что? Принести полторы тысячи, которых у меня нет и близко? Таких денег мне не собрать ни к сроку, ни за целый год.

Нет. За эти деньги нужно бороться. За деньги и за свою жизнь.

Я потёр лицо ладонями. Не пойти было нельзя. Не придёшь — сочтут, что струсил, и позор докатится до Бутурлиных, а там и до отца. Прийти с пустыми руками тоже позор, да ещё и со всей опасностью для шкуры. Куда ни кинь, всюду клин.

Только теперь я знал то, чего не знал прежний Михайло. Меня не обыграли честно. Обобрали шулера и повесили чужую вину. А раз так, ползти на брюхе и вымаливать отсрочку я не стану.

Идти туда с пустыми руками и покорной шеей я тоже не собирался. В голове у меня уже складывался свой ход.

Для этого мне нужно было оружие. Только не шпага, что тлеет в закладе у Скопина, и не пистолет, которого я и держать-то толком не умею.

Оружие мне надобно совсем иное.

Своё, лекарское.