Глава 4

Вопрос, заданный Штоссом, повысил и без того возросшее напряжение до предела.

Создалось ощущение, что в этом коридоре нам троим теперь тесно. И похоже, не одному мне так казалось. Мейер переводил взгляд с меня на Штосса и обратно, служитель у дверей застыл с ведром, и даже из ближней палаты, по-моему, прислушивались.

Я быстро прикинул свои ходы. Каяться нельзя, юлить тем более. И оправдываться нельзя. Дома, перед Сергеем, я уже разменял монету про прежнего и нового Михайлу, а такая монета дешевеет с каждым разом.

Не могу же твердить одно и то же, мол, то был старый Михайло, а теперь я — другой человек! Нет. Скажу это снова, и через месяц весь Петербург будет пересказывать мою присказку с ухмылкой. Значит, разговор пойдёт иначе.

— Знакомы, Иван Георгиевич, как же, — спокойно подтвердил я. И указал взглядом на его бровь. — К слову, шов вам положили отменный. Края сведены чисто, через год рубец побледнеет, останется тонкая нить. Хороший мастер шил, сразу видно.

Штосс моргнул. Чего угодно он ждал от меня, только не осмотра собственной брови.

— Вы… — голос его сел. — Вы ещё и любоваться будете делом рук своих?

Специфический у него говор. Русский язык он знает отменно, но нотки немецкого всё равно заметны. У Карла Фёдоровича речь полностью сглажена. Видимо, много лет провёл в Российской Империи. Хотя сам, очевидно, имеет немецкие корни. Штосс же говорит с особым придыханием, да и некоторые звуки из его уст звучат особенно твёрдо.

— Любоваться тут нечем, — ответил я. — За то, что случилось у Демута, с меня спрос, и я от него не бегаю. Пожелаете спросить — найти меня не составит труда. Я в этой больнице теперь буду всякий день. А любуюсь я не раной, а работой вашего хирурга. Рука у него твёрдая.

Несколько мгновений Штосс смотрел на меня молча. Я выдержал этот взгляд и параллельно, по старой привычке, старался прочесть его самого. Худой, желчный и определённо уставший. Судя по пальцам, измазанным чернилами, он сегодня не один час корпел над бумагами.

Он ненавидит меня, но не вспыхивает. И это — самое опасное для меня. Такие люди, как он, обычно не остывают. Держат обиду очень долго.

— Я с вас спрошу, — проговорил он наконец. — Не сомневайтесь, господин Салтыков, спрошу. И про пари ваше я уже наслышан. Только учтите: больница — это вам не трактир у Демута, здесь фокусы наружу выходят быстро. Я за вами пригляжу. За каждым вашим шагом.

— Сделайте одолжение. Я буду только этому рад, — кивнул я. — Лишний внимательный глаз в палатах больным только на пользу пойдёт.

Он напряг желваки. Однако ответ найти не смог и решил временно отступить. Штосс коротко поклонился Мейеру, развернулся и зашагал прочь. Однако шагал он гордо, с выпрямленной спиной. Пытался показать, что не принимает поражение.

Наша с ним «война» только-только началась.

Мейер проводил его взглядом, потом повернулся ко мне и покачал головой.

— Н-да, — изрёк он. — Скучать у нас теперь явно не придётся, — он понизил голос. — Вот что, сударь. Совет даю один раз, даром, по случаю первого дня. Со Штоссом не задирайтесь. Лекарь он, между нами, средний, зато в бумагах силён как никто. Все рапорты, все ведомости через него идут. А бумага в России бьёт больнее кулака.

Совет я этот принял. Он отправился в копилку важных фактов, которую я завёл на окраинах своего сознания. Человек, который ненавидит меня и при этом держит в руках всю больничную писанину. Прекрасное сочетание. С таким врагом я точно не заскучаю.

В моём времени подобные Штоссу люди часто писали докладные. И получалось у них это весьма успешно.

Мы пошли по коридору, и я попутно вернулся мыслями к списку имён в своей голове.

Мейер, Штосс. Подбор фамилий в этой больнице меня не удивлял. Медицину Российской Империи уже добрую сотню лет делали приезжие из германских земель. Своих лекарей университеты выпускали по горсточке, спрос же на врачей рос быстрее, чем их успевали учить, вот и звали готовых, из Европы. Имена их обычно обкатывались под русский язык.

Иван Георгиевич Штосс наверняка крещён Иоганном, сыном Георга, и Карл Фёдорович в своих метриках едва ли Фёдорович. Скорее всего, какой-нибудь Фридрихович. В моём времени пол-истории русской медицины стояло на таких вот обрусевших фамилиях, и я никогда не задумывался, с чего это началось. А теперь сам лично хожу среди этих людей.

Что ж… Это завораживает!

— Так, — Мейер остановился посреди коридора. — Водить вас за руку мне недосуг, у меня больница. Определю вас под начало… — он подумал секунду и гаркнул в глубину коридора. — Никитин!

Из дверей дальней палаты высунулась голова. Затем появился и весь её обладатель: молодой человек лет двадцати шести, с торчащими растрёпанными волосами, в лекарском фартуке, с чернильным пятном на среднем пальце. Шёл он к нам быстро. По глазам понял, что он уже сгорал от любопытства.

— Звали, Карл Фёдорович? — спросил он.

— Звал. Вот, Алексей Степанович, принимайте под крыло. Сверхштатный лекарь Салтыков, с нынешнего дня при нас. Покажите ему больницу, объясните порядки, приставьте к делу. И чтоб к среде он у меня знал, где что лежит.

— Тот самый Салтыков? — Никитин уставился на меня с откровенным, неприкрытым интересом.

— Смотря что рассказывают, — ответил я.

— Разное рассказывают! — обрадовался он.

— Тогда наполовину врут.

— Это на какую же половину?

— А вот это самое интересное, — сказал я. — Угадайте.

Никитин засмеялся в голос, и Мейер закатил глаза с видом человека, который понял, что совершил ошибку, но переделывать поленится.

— Всё, — буркнул он. — Оставляю вас. Болтайте, только дело делайте, — уже отойдя на пять шагов, он обернулся. — Салтыков! Авдеева вечером проведаю сам. Но и вы загляните к нему до ухода.

— Загляну, — пообещал я.

Мейер скрылся в перевязочной, а Никитин активно потёр руки. Я не ошибся, его съедало любопытство. Он явно уже обо мне наслышан. И теперь больше всего походит на кота, которого оставили приглядывать за сметаной.

— Ну-с, господин сверхштатный, — объявил он. — Идёмте, всё покажу. У нас тут, доложу я вам, не больница, а целое государство. Со своими министрами, своими податями и… даже со своими разбойниками!

— И кто же у вас разбойники?

— А вот дойдём до перевязочной, сами увидите, — пообещал Никитин и зашагал вперёд, не оглядываясь.

Я двинулся следом. День продолжал выдавать сюрпризы, и что-то мне подсказывало, что свой запас он ещё не исчерпал.

Государство Никитина начиналось сразу за поворотом коридора.

— Вот, извольте видеть, мужские палаты, — он распахнул одну дверь, вторую, третью, и в каждой тянулись знакомые ряды коек. — Всего у нас две сотни кроватей. Месяц назад открывались с пустыми, а нынче уже за полторы сотни занято. К зиме, помяните моё слово, в коридорах класть будем.

— Отчего так быстро?

— А оттого, что даром! — Никитин поднял палец. — Лечим за счёт государыни Марии Фёдоровны, с бедного люда ни копейки не берём. Вы по городу пройдитесь, поспрошайте, где ещё такое видано. То-то же! Вот и везут к нам со всех концов — кто на телеге, кто на закорках.

Я шёл за ним и переводил услышанное на язык моего времени. Бесплатная больница для бедных, тысяча восемьсот пятый год. У нас это назвали бы государственной программой и вписали бы в отчёты. Здесь это называлось милостью государыни, и очередь к «милости» росла ничуть не медленнее, чем в какую-нибудь районную поликлинику двадцать первого века.

— Женская половина в том крыле, — Никитин махнул рукой в сторону дальней лестницы. — Туда без нужды не суёмся, там свои порядки и своя надзирательница. Строга, как гренадёр. Это, считайте, соседняя держава.

— А правит всеми кто?

— Над всеми лекарями главный врач поставлен, Михаил Михайлович Робек. Швед, как у нас заведено. Человек, доложу я вам, легендарный, с самим Биллингсом девять лет по Чукотке ходил, оспенными на Камчатке занимался! Только он тут наездами бывает, за ним и Гатчинский госпиталь остался. Так что на месте всем лекарским правит Карл Фёдорович, — он выдержал паузу, постарался сдержанно зевнуть, после чего продолжил. — Хозяйством заведует смотритель. Дрова, каша, бельё — всё через него. С ним, к слову, дружите: кто со смотрителем в ссоре, у того в палатах зимой холодно. Ну а лечим мы. Лекарей при больнице восемь, да дюжина подлекарей при нас.

— Подлекари у вас откуда? — спросил я. Случай узнать устройство этой кухни сам шёл в руки, и упускать его я не собирался.

— Из госпитальных учеников всё больше. Которые в академию не пробились или с курса сошли, — Никитин пожал плечами. — Перевязать, клистир при запоре поставить, подежурить ночь — это их хлеб. Руки у них лекарские, а вот голова не у всякого. Я ведь и сам таким начинал, потом в Медико-хирургическую выбился.

— В академию?

— В неё. Семь лет как учреждена, своих лекарей наконец растить начали, не всё же из немецких земель выписывать, — он покосился на меня и понизил голос. — Вы только Карлу Фёдоровичу не передавайте. Он у нас немец правильный, обрусевший, но за своих обидеться может.

Вот и уточнение той темы, которую я уже мысленно прогнал. Своих только начали растить, значит. Никитин был одной из первых ласточек той русской медицины, которую я знал. И эта «ласточка» пока что водила меня по коридорам и сыпала сплетнями.

Аптеку мы прошли насквозь. В нос мне ударило сушёной травой, спиртом и чем-то горьким, у длинного стола старичок в очках растирал что-то в ступке и на наше вторжение поднял такой взгляд, что Никитин на ходу втянул голову в плечи.

— Провизор Шульц, — шепнул он уже за дверью. — Без рецепта по всей форме у него и ромашки не выпросишь. По-латыни писать извольте, и разборчиво, иначе вернёт.

Разумеется, Шульц. Я уже почти не удивлялся.

А потом Никитин толкнул дверь перевязочной, и я увидел обещанных разбойников.

Посреди комнаты в деревянном кресле сидел мужик с багровым лицом и вцепившимися в подлокотники руками. Над ним возвышался здоровенный человек в кожаном фартуке, рукава закатаны по локоть, в кулаке щипцы. Детина примерился, поднатужился, потянул. Мужик взревел, дёрнулся, и щипцы взмыли вверх с зажатым в них зубом.

— Сорок третий с Пасхи! — торжественно объявил он и продемонстрировал зуб всем присутствующим как трофей. — Полощи ртом, служивый, и ступай с богом.

Интересно он ведёт счёт. Значит, вырвал сорок три зуба всего за несколько месяцев.

— Это цирюльник наш, Фрол, — представил мне коллегу Никитин. — Вот вам и разбойник. Кровь пускает, банки ставит, пиявок наводит, зубы дёргает, ну и бреет, само собой, кто пожелает.

Фрол отвесил мне поклон, насколько позволяло его сложение, и вернулся к страдальцу.

Я смотрел на эти ручищи и складывал в голове очередную справку эпохи. Вся малая хирургия здесь веками лежала на брадобреях. Лекарь думает и назначает, а режет, дёргает и пускает кровь человек, который час назад брил подбородки. Звучит дико, но рука у Фрола, я отметил, поставлена верно. Зуб он взял одним движением, по оси, аккуратнее иных стоматологов.

В коридоре Никитин придержал шаг, оглянулся по сторонам и подобрался поближе. По его лицу я понял, что мы добрались до главного момента этой экскурсии.

— Михаил Алексеевич, — начал он голосом заговорщика. — Вы уж простите любопытного, но… Это правда? Про Штосса и бутылку?

— Расскажите уже, что слышали, — предложил я. — А я скажу, где врут.

Сделка его устроила, и Никитина прорвало.

— Сказывают, Иван Георгиевич вас уже давно при всяком случае поминает. В собраниях, у знакомых, везде! Мол, вы — позор лекарского звания, дворянский сынок. Чуть ли не диплом пропили. И говорил он об этом с удовольствием. А в тот вечер у Демута он сидел с компанией. И якобы купеческий сын, один из его приятелей, на весь трактир вас оскорблял. Как вы под столом ночевали будто бы. Штосс смеялся громче всех. Ну а вы… — Никитин замялся.

— Договаривайте, чего уж тут.

Надо же мне понять, что же случилось в ту злополучную ночь.

— А вы бутылкой в купца и запустили. Только не попали. В стену угодила, над самым Штоссом, его стеклом и посекло. Купец, говорят, после неделю всем рассказывал, мол, бутылка всего на вершок от него пролетела.

Я помолчал, раскладывая услышанное по полкам. Картина выходила поучительная. Штосс фехтовал языком по человеку, который не мог ответить тем же, и делал это прилюдно, со вкусом. Михайло ответил единственным доступным ему аргументом: кабацким. И даже тут промахнулся. Виноваты оба, каждый по-своему. Только Штосс поплатился бровью и теперь захочет, чтобы и я перед ним ответил.

Да… Ну и глупость. Чего ж людям спокойно не живётся?

— Где же тут враньё? — не выдержал Никитин.

— Половина наполовину, — сказал я. — Под столом я не ночевал.

— Я так и знал! — обрадовался он с такой искренностью, что сердиться на его любопытство стало невозможно. И тут же зашёл с другого бока. — А я ведь чего ещё не пойму, Михаил Алексеевич. Вам, дворянину, лекарское дело на что? Нас, русских, в ремесле раз-два и обчёлся, и все из разночинцев, всем деваться было некуда. А вы — загадка.

Вопрос ударил точнее, чем Никитин мог рассчитывать. Я и сам держал его в списке нерешённых. Зачем младший сын дворянской семьи, на которого махнули рукой, пошёл в лекари, вместо полка или канцелярии? Память предшественника на этот счёт молчала.

— Длинная история, — ответил я.

— Так расскажете когда-нибудь?

— Когда сам в ней разберусь.

Никитин засмеялся, приняв это за шутку. А я не шутил. Спросить бы у самого Михайлы — да прежнего хозяина тела, как я полагаю, больше нет. Вытолкнул я его отсюда своим появлением.

Перед уходом я, как и обещал, заглянул к Авдееву.

Лучше ему не стало. Дышал он чаще утреннего, румянец на щеке разгорелся ярче, а от банок на его спине проку, на мой взгляд, не было никакого. У койки уже дежурил мальчишка-подлекарь, которому старший лекарь велел будить его, если вдруг больному станет хуже. Значит, Мейер побывал тут до меня, всё по уговору. Я постоял с минуту, послушал это частое дыхание и ушёл.

Ночь покажет, что будет дальше. Без антибиотиков тут больше ничего не сделать. Единственную помощь я уже оказал — попросил, чтобы Мейер чаще следил за пациентом.

Обратно я шёл пешком по Литейной. Ноги гудели. Видимо, не привык мой предшественник так много ходить. Ну, не беда — я это исправлю. Своим здоровьем займусь крепко, не хуже, чем состоянием своих больных.

А голова моя тем временем считала…

Жалованья мне не положено ни копейки, это раз. Долги предшественника висят на мне неизвестным грузом, это два. Живу я в чужом доме на чужих хлебах, это три. Сверхштатное звание даёт мне больных и опыт, но опытом не платят ни кухарке, ни сапожнику.

Из болтовни Никитина я за день выудил главное: жалованье и у штатных скромное, кормит лекаря частная практика. Визиты на дом, своя клиентура, своё имя. Аристократия мне заказана, у знати свои доктора с громкими фамилиями, и человека с репутацией Михайлы Салтыкова туда не пустят. А вот купечество и мещане смотрят иначе. Им важна не родословная врача, им важно встать утром живыми. Купец платит за результат, а результат — как раз тот товар, которого у меня в избытке.

Лечить дворянину не зазорно, тут сословная честь моя не пострадает. Звание «при Мариинской больнице» отныне — моё первое достижение. Хоть какое-то достоинство, которым я могу похвастаться при поиске пациентов.

Осталось решить задачу, над которой бьются врачи всех времён. Где взять первого частного пациента, когда одни обо мне не слыхали вовсе, другие же наслышаны сверх всякой меры.

Однако ответ на этот вопрос эпоха выработала задолго до меня. К лекарю здесь приходят двумя дорогами: через знакомых и через того, кто торгует лекарствами.

Аптекарь в этом веке вроде диспетчера. К нему идут с хворями раньше, чем к лекарю, у него спрашивают, кого позвать к пострадавшему хозяину или хозяйке. Он знает все болезни своего квартала наперечёт.

Итак… Мне нужна реклама! И я воспользуюсь сразу двумя способами распространить о себе информацию. Дворня разнесёт слух по людским, это я устрою через Гришку. А с аптекарем можно поговорить прямо сегодня.

Вольная аптека нашлась по пути, в двух кварталах от дома Бутурлиных. Колокольчик над дверью звякнул, и, войдя внутрь, я почувствовал запах лакрицы и мяты. Сухой человек за прилавком в нарукавниках развешивал порошки на крошечных весах.

— Чем могу служить? — он поднял на меня взгляд поверх очков.

— Лекарь Салтыков, состою при Мариинской больнице, — представился я. — Живу близко, у барона Бутурлина. Случится, что станут спрашивать у вас лекаря на дом — имейте меня в виду. Прихожу в любой час.

Аптекарь отставил весы. По тому, как шевельнулись его брови, я понял, что фамилию он узнал.

— Салтыков, — повторил он. — Наслышан-с.

— Тот самый, — подтвердил я ровно. — Поэтому присылайте ко мне тех, от кого другие отказались. Терять им нечего, а с выздоровевшего я и спрошу.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом хмыкнул и вернулся к весам.

— Запомню, господин лекарь. Но обещать ничего не обещаю.

Большего мне и не требовалось. Начало положено. А репутация, которая бежит впереди меня… Что с ней делать? Да пусть бежит. Я обгоню её делом!

* * *

В доме Бутурлиных шла война.

Ещё от ворот я услышал во дворе боевые кличи, а войдя, застал сражение в самом разгаре. Митя Бутурлин с ореховым прутом наперевес теснил младшего брата к поленнице и требовал немедленной капитуляции.

— Сдавайся, Бонапарт! — гремел он. — Сдавайся, не то заколю!

— Сам ты Бонапарт! — пищал из-за поленницы младший и отмахивался своим прутом. — Чур, я нынче русский! Ты вчера французом не был!

Война с французом, стало быть, добралась и до этого двора. Я мысленно глянул в календарь, который помнил из учебников, и предпочёл захлопнуть его обратно. До Аустерлица оставалось три с небольшим месяца, и об этом в империи пока не знал никто, кроме меня.

Но повлиять на его исход я никак не могу. Не сейчас. Возможно, в будущем, когда влияние моё возрастёт, я найду какой-нибудь способ влиять не только на медицину, но и на историю империи. Однако пока что об этом даже думать не стоит. Моё появление в этом мире никак не повлияло на предстоящее Аустерлицкое сражение.

А что будет потом… Посмотрим.

«Бутурлинское» сражение тем временем кончилось так, как кончается половина мальчишеских войн. Митя взмахнул прутом, не удержал, проехался ладонью по поленнице и взвыл уже по-настоящему. Анастасия, сидевшая с вышиванием на крыльце, охнула и кинулась к нему.

— Покажи! Ну покажи же, не вертись! — попросила она.

— Не тронь! — Митя прятал руку за спину и отступал. — Ты иголкой будешь ковырять!

— А чем же ещё, глупый? — вздохнула она.

— Дозвольте мне, — сказал я.

Оба замерли и обернулись. Настя напряглась и отступила на шаг, Митя смотрел на меня с сомнением, прижимая руку к груди. Заноза в его глазах явно была меньшим злом, чем игла в руках сестры, но большим, чем неизвестность в моём лице.

— Болеть будет? — спросил он деловито.

— Будет, — честно сказал я. — Один раз и недолго. Зато потом расскажешь всем, что тебе делал операцию лекарь Мариинской больницы. Из мальчишек на этой улице таким никто не похвастает.

Аргумент перевесил. Митю усадили на ступеньку крыльца, к свету. Заноза сидела в основании ладони. Тёмная, вошла косо и неглубоко. В моей прошлой жизни я оперировал аневризмы, в этой начал с вывиха и занозы. Карьера движется стремительно.

— Анастасия Петровна, вы будете мне помогать, — распорядился я. — Несите иглу и свечу.

— Свечу зачем? — удивилась она.

— Иглу прокалить. Грязь огня боится, а нагноения нам с Дмитрием не надобно.

Настя исчезла и вернулась с целым лазаретом, иглой, свечой и чистой тряпицей. Я прокалил остриё над огоньком, остудил и взял Митину ладонь.

— Смотри на брата, — велел я. — И рассказывай, как ты его нынче в плен брал. С радостью послушаю.

— Так он же не сдавался! Я его к поленнице прижал, а он, нечестный, прутом по ногам…

Пока Митя излагал ход прошедшей войны, я поддел занозу и вытащил её одним движением. Старый приём, на котором держится половина детской хирургии, работал исправно и в девятнадцатом веке. Митя осёкся на полуслове, уставился на ладонь, потом на занозу в моих пальцах.

— Уже? — разочарованно спросил он. Похоже, он уже приготовился торжественно страдать. Но не вышло.

— Уже. Промыть водой и до вечера не ковырять. Всё, операция закончена, больной выживет, — заключил я.

Младший смотрел на брата с восхищением и завистью, и я уже предвидел, что к завтрашнему дню заноза в пересказе вырастет до сабельной раны.

— А правда, что у вас в больнице человеку зуб вырвали? — Настя присела рядом, и любопытство в ней наконец победило смущение. — Гриша сказывал, вы теперь в самой Мариинской служите.

Всё-таки быстро же здесь распространяются слухи. Я не ошибся, дворня работает исправно. Уже и про зуб знают, и про моё трудоустройство. Хотя чему я удивляюсь? Тут и такие новости в ходу.

Я рассказал им про Фрола, про его щипцы и про торжественный подсчёт зубов. «Сорок третий с Пасхи». Митя хохотал в голос, младший пищал и требовал показать, как именно дёргают, Настя смеялась в ладонь и тут же делала строгое лицо, вспоминая, что она взрослая барышня.

Я поймал себя на странном чувстве. За весь этот длинный день ещё ни разу не дышал так спокойно, как сейчас. Хоть дом этот не мой и к семье этой я не имею никакого отношения, но пока что мне здесь хорошо.

— Анастасия Петровна, — сказал я, поднимаясь. — Раз уж я нынче при должности, дам и вам совет: вышивать в сумерках при одной свече бросьте. Глаза дороже узора.

— Маменька говорит, свечи беречь надо, — улыбнулась она.

— Свеча дешевле очков, — парировал я. — А вы передайте маменьке, что лекарь прописал. Против предписания и маменька не пойдёт.

Я покинул крыльцо и направился к себе. Наверху, в комнате, меня дожидалось последнее дело этого дня. Бумаги предшественника, до которых за неделю так и не дошли руки. Пора было выяснить, что Михайло Салтыков оставил мне в наследство, кроме долгов и вражды со Штоссом.

Поставил свечу поближе к себе и выложил на стол всё бумажное наследство.

Оно умещалось в одной шкатулке тёмного дерева. Сверху лежали счета, и их я перебрал первыми. Портной, сапожник, трактир, ещё трактир, погребок на Морской… Суммы по отдельности были терпимые. Вместе же характеризовали предшественника как человека, который жил завтрашним днём. В долг.

Хотя такая манера свойственна многим дворянам этой эпохи. Отличие лишь в том, что у предшественника не было ни рубля, чтобы вернуть этот долг.

Под счетами сыскался аттестат. Плотный лист с печатью Московского университета, латынь вперемешку с русским, и в середине имя.

«Михайло Салтыков курс наук медицинских окончил и звания лекаря удостоен».

Я подержал лист на свету. Вот, собственно, и весь мой капитал в этом мире. Диплом нейрохирурга и тридцать лет стажа остались там, откуда выписок не выдают. Здесь меня кормит одна гербовая бумага трёхлетней давности. Зато подлинная!

А вот подорожной в шкатулке не нашлось, сколько я ни перетряхивал бумаги. Бутурлин, выходит, не преувеличивал.

Подорожная в этом веке вещь простая, но очень важная. Это бумага на проезд, в которой прописано, кто ты, куда следуешь и по какой надобности. На каждой почтовой станции её предъявляют смотрителю, и человек может находиться в дороге, только пока существует его бумага.

Потерял её, и для первого же смотрителя ты становишься бродягой неизвестного звания, будь ты хоть трижды дворянин Салтыков. Пока я сижу в Петербурге, беда невелика. Но случись мне выехать, хоть к больному в пригород, или в Москву к семье — всё. Я — никто. А просить новую означает подать прошение в канцелярию, где на имя Михайлы Салтыкова уже заведена своя память, с приводом в съезжий дом. Поднимут дело, начнут разбирать, и разбирательство это мне сейчас нужно меньше всего.

Я решил пока что отложить эту мысль. Вместо этого взялся за письма.

Интерес представляло только одно. И, стоило мне в него заглянуть, как память предшественника, всю неделю молчавшая, вдруг поддалась мне. Наконец-то мне удалось вспомнить хоть что-то.

Теперь я знаю, кем написаны эти письма.

Отец. Алексей Петрович Салтыков. Смолоду тянул армейскую лямку, там и сошёлся с поручиком Бутурлиным, потом вышел в отставку и осел в Москве, по статской части. Дом в Замоскворечье. Двое старших сыновей при делах, один по военной линии, второй в коллегии, оба женаты, оба в хороших отношениях с отцом. Сестра Варенька, выданная за хорошего человека.

И младший… Михайло, на которого надежд не возлагали уже давно.

Письма это подтверждали. Их было всего два, и оба нагнали предшественника уже здесь. Почта, как я понимаю, идёт из Москвы до Санкт-Петербурга около недели. Отец писал скупо, о здоровье матушки, о видах на урожай в деревеньке, об успехах братьев. И в каждом из двух писем, ближе к концу, одна и та же фраза.

«Веди себя сообразно званию. Не позорь имени. Помни, чей ты сын».

М-да… Надежд на предшественника не возлагали, а он умудрился обмануть даже такие ожидания.

Ни в одном из двух писем не нашлось ответа на вопрос, который я держал в списке нерешённых: зачем дворянский сын пошёл в лекари? Память об этом пока что ничего не говорила.

Я сложил письма обратно и хотел уже закрыть шкатулку, когда заметил, что на дне её что-то осталось.

Под донной дощечкой, в плоском тайнике нашёлся один-единственный лист, сложенный вчетверо. Бумага дешёвая, серая. И почерк на ней был другой — не отцовский.

Я развернул лист, прочёл… и понял, что список моих проблем до сих пор был неполным.

На дне шкатулки всё это время лежала закладная расписка.

«Процентщик с Большой Мещанской принял от господина М. А. Салтыкова в заклад шпагу золочёную, старой работы, с вензелем на эфесе. Под двести рублей ассигнациями. Выкуп с ростом, двести сорок, в срок до праздника Рождества Богородицы. А после срока заклад поступает заимодавцу в полную и вечную собственность».

В памяти тут же всплыло это оружие. И я сразу же понял, что это чревато серьёзными проблемами.

Это — дедовская шпага!

От авторов:

Всем привет! Мы с большим трепетом писали эту книгу, изучали огромный объем информации, всё для того, чтобы сделать интересно и качественно. А как вышло? Вы нам и расскажете.

П. с. Каждую 1000 лайков дополнительная глава!