Глава 6

Хоть ночи в Санкт-Петербурге всё ещё белые, но я всё же решил осуществить свой план до позднего часа. А потому сразу же отправился искать старшего сына барона Бутурлина.

Сергея я нашёл не в гостиной, а в дальней комнате, которую в доме звали кабинетом. Дверь стояла приоткрытой, и я застал его за делом, к которому, очевидно, никто не подпустит прислугу. На сукне перед Сергеем лежал кремнёвый пистолет. Парень возился с замком, поджимая винт у курка. Рядом ждали своей очереди шомпол с намотанной тряпицей и пузырёк ружейного масла. Пахло сталью и горелым порохом.

Пистолет явно дуэльный. Не знаю, откуда у меня вдруг взялось такое знание. Либо опять всплыли воспоминания предшественника, либо я уже видел такое оружие в музее или на картинках в прошлой жизни.

Парные пистолеты держат не для войны, а для одного-единственного рокового часа за городом. И чистят их дворяне сами. Такое дело никому не доверишь.

Эх, хорошо ещё, что Сергей ввязался в дуэль с холодным оружием, а не на пистолетах. В противном случае ему бы повезло меньше. К моему появлению в этом мире он был бы уже мёртв.

Я постоял в дверях, прикидывая, с чего начать разговор. Просьбу обдумал ещё на лестнице и держал её наготове. Может, кому-то на моём месте было бы совестно осуществлять задуманное. А задумал я своего рода обман. Но обман этот во благо. Да и другого пути не вижу.

Придётся рискнуть.

— Сергей Петрович, — позвал я. — Дело у меня к вам. И, признаюсь, не из приятных для моей гордости.

Он поднял голову. В глазах мелькнуло знакомое уже мне выражение: неприязнь. Мы с Бутурлиным сегодня один раз уже словесно сцепились. И, очевидно, я начал Сергею надоедать.

— Излагайте, — сказал он сухо.

— Враги у меня в этом городе заводятся быстрее, чем друзья. Сами, думаю, знаете, отчего так выходит, — я выдержал его взгляд, не пряча глаз. — Рано или поздно кто-нибудь из них додумается позвать меня к барьеру. И вот тут выходит скверно. Стрелять я ещё не разучился, а вот клинок руки забыли начисто. Опозорюсь, не сделав и выпада.

— А мне-то какое до этого дело? — буркнул Сергей.

— Опозорюсь я не один, поскольку нынче живу под вашей крышей, — в ход пошёл мой главный аргумент.

С дуэлями в Российской Империи дела обстоят неоднозначно, поэтому моя легенда звучит убедительно. С одной стороны, такого рода столкновения запрещены законом. Но, как правило, дворян это не останавливает.

Господа больше боятся прослыть трусами, нежели преступить закон империи.

Сергей отложил ветошь. Я видел, как он переваривает услышанное. Он явно не ожидал от меня такого.

— И чего вы хотите? — уже с интересом спросил он.

— Час вашего времени. Вы военный, клинок знаете, как я свои ланцеты. Покажите мне основы. Стойку, защиту, пару выпадов. Чтобы я хоть на ногах удержался, если дойдёт до дела.

Я замолчал, дал ему время. Нужно, чтобы он решился сам, без нажима. Тут ведь есть своя тонкость. Если я буду просить снисхождения, давить на жалость — он откажется из одного презрения. Но я и не думал унижаться, это не в моём стиле. Я пришёл к мастеру за мастерством, и отказать в этом человеку, живущему под одной крышей, военному было бы мелочно. А мелочным Сергей не был, при всей своей ко мне неприязни.

— Странный вы человек, Салтыков, — он выдавил кривую ухмылку. — То бутылками кидаетесь, то фехтованию учиться надумали. Непредсказуемость вас не красит.

— Дело не в этом, — коротко ответил я. — Просто вздумал поумнеть. Иль это грешно, по-вашему?

Сергей, как я и ожидал, не сдержался.

— Идёмте в залу, — поднимаясь, вздохнул он. — Покуда светло. Только уговор! Свалитесь — и я вас поднимать не стану.

— И не подумаю сваливаться, — улыбнулся я.

В зале он снял со стены две учебные рапиры, с тупыми пуговками на концах. Одну бросил мне. Я поймал её и сразу почувствовал, до чего чужая в руке эта вещь. Тело держало клинок неловко, пальцы не помнили хвата. Мышечная память тут не спасёт. Предшественник, похоже, фехтованием никогда не занимался, а уж я и подавно. Что ж, тут притворяться и не придётся: неумение моё будет выглядеть настоящим.

— Становитесь, — велел Сергей. — Боком ко мне, не грудью. Грудь бережём, её протыкать сподручнее всего.

Он показал стойку, и я повторил нарочно коряво. Он поправил, я повторил снова. Голос его, когда он объяснял, переменился, ушла язвительность, осталось дело. Человек на своём месте всегда звучит иначе.

— Теперь выпад, — сказал он. — Смотрите. С задней ноги толчок, рука прямая, корпус за рукой. Вот так.

Он шагнул вперёд, выбрасывая руку, и рапира свистнула в воздухе.

И вот тут случилось то, чего я ждал.

На вершине выпада, когда корпус его вытянулся за клинком, Сергея перекосило. Лицо его вмиг побелело, дыхание сорвалось, рапира клюнула остриём в пол. Он схватился левой рукой за правый бок и осел, привалившись плечом к стене.

Я был рядом, поэтому подхватил его раньше, чем Сергей успел упасть.

— Сядьте, — мой голос переменился. Тренировка закончилась. И я, наконец, могу перейти к тому, чего добивался. — Вот сюда, к стене. Глубокие вдохи не делайте. Дышите коротко и часто, легче будет.

— Пустое, — выдавил он сквозь зубы. — Само пройдёт. Отпустите.

— Не пустое, — я уже не спрашивал и не уговаривал. — Сергей Петрович, я лекарь. Я это с порога видел, всю неделю мне ваша рана в глаза бросалась. А теперь и вы перестали притворяться. Дайте посмотреть. Здесь и сейчас. Без отца, без матери, без чужих глаз. Об этом не узнает никто. Даю слово.

Он смотрел на меня снизу вверх, и в глазах его боролись ярость и боль. Однако боль побеждала. Лоб его покрыла испарина, та самая, которую я заметил ещё час назад. Губы его побелели.

— Никто? — переспросил он хрипло.

— Я уже дал слово. Что увижу, то останется между нами.

Несколько мгновений он держался за остатки гордости. Потом коротко, через силу кивнул и начал расстёгивать мундир.

В этом и заключался задуманный мной обман. Убедить Сергея, что мне требуется помощь в постижении военного дела. Я знал, что в таком вопросе он не мог отказать.

И потому я намеренно заставил его совершить одно болезненное движение. Чтобы Сергей Бутурлин показал мне, как ему плохо, и согласился на помощь.

И то, что я увидел под повязкой, мне совершенно не понравилось.

Рана была на правом боку, между рёбрами, узкая и глубокая, след от хорошего клинка. Снаружи её затянуло корочкой аккуратно. Кожа вокруг набухла, начала лосниться. И самое ужасное — она отдавала тем нехорошим багровым оттенком, который я знал по сотням своих больных.

Я тронул пальцами края раны, предельно мягко, но Сергей тут же зашипел. Под кожей чувствовалась горячая припухлость, а из-под корочки, стоило надавить, проступила мутная капля.

Картина сложилась сразу. Полковой лекарь сделал ровно то, что велела наука эпохи. Свёл края, наложил чистую корпию, дал ране закрыться снаружи. А она закрылась только сверху. Внутри, в глубине, остался гной. Или, как его тут часто зовут — дурная материя. И выйти ей некуда, она копится, разжигает воспаление и отравляет кровь.

В моё время это назвали бы нагноившимся раневым каналом с затёком. Здесь это назвали бы антоновым огнём, когда стало бы поздно.

— Кто вас перевязывал в последний раз? — спросил я.

— Полковой. Третьего дня. Сказал, заживёт.

— Неправильно заживёт, — отрезал я. — Снаружи рана закрылась, а внутри гноится. Корочку эту надо снять, дать дурному выйти и впредь держать рану открытой, чтобы заживала из глубины наружу, а не наоборот. Иначе через неделю-другую сляжете с горячкой, и тогда уже не до полка вам будет.

Сергей дёрнулся при слове «полк». Я отметил это, но виду не подал.

— Больно будет? — спросил он, и в этом вопросе впервые не было ни вызова, ни язвительности. Он уже говорил со мной не как гвардеец, а как пациент. И разница между этими людьми для меня — колоссальная.

— Будет, — честно сказал я. — Но терпимо. Зато к ночи полегчает. Ради этого стоит пережить эту боль.

Инструменты были при мне, в футляре. Я теперь стараюсь носить их с собой всюду. Сейчас я как раз в том положении, когда мне нельзя упускать ни одного больного. Должна быть готовность оказать помощь в любом месте и в любое время.

Я достал зонд, ланцет, корпию, попросил у Сергея что покрепче из буфета.

Мы заперлись в зале, и я приступил к работе.

Сначала прокалил ланцет над свечой, протёр инструмент и руки хлебным вином, как делал у купца, и под недоумённым, но уже молчащим взглядом Сергея вернулся к ране.

В первую очередь размочил корочку, тронул зондом канал.

Ага! Нашёл. Вот оно — место, где под кожей податливо и горячо. Затёк прятался ниже самого пореза, как я и думал.

— Смотрите в окно, — сказал я. — И считайте голубей на крыше. Вслух.

— Каких ещё голубей… — буркнул Сергей.

— Любых. Давайте! Раз… — начал я за него.

Как только Сергей переключил внимание, я провёл зондом по ходу канала и слегка развёл края. Сергей задохнулся, выругался коротко и грязно, помянул и голубей, и меня, и всю медицину разом, но не отдёрнулся.

А иначе никак. Анестезии нет, а зонд — единственный способ хоть как-то осмотреть рану. Без него здешнему лекарю никуда не деться.

Гной вскоре пошёл наружу. Вязкий и мутный. Я бережно надавливал. Нужно было выпустить его весь, до чистой сукровицы. Бок под моими пальцами на глазах опадал. Вот и всё — болезненное напряжение спадает. После этого Сергею станет лучше, как я и обещал.

— … четыре голубя, — выдохнул Бутурлин. — Сидят, твари, и в ус не дуют.

Он весь взмок, будто мы и в самом деле несколько часов подряд оттачивали фехтовальное мастерство.

— Пусть сидят, — я заложил в рану узкую полоску корпии, оставив кончик снаружи, чтобы канал не запирался. — Готово. Тампон этот не трогайте, через него дурное и будет выходить. Завтра сменю. И послезавтра. Дней пять — и затянется как надо, изнутри.

Я наложил лёгкую повязку, не тугую, чтобы не запереть рану снова. Сергей сидел у стены, привалившись затылком, и дышал уже глубже, ровнее. Краска понемногу возвращалась на его лицо.

— Отпустило, — проговорил он. — И впрямь отпустило! Третий день так не дышал.

— Гной давил изнутри, оттого и боль. Вышел гной, ушла и боль, — объяснил я, вытер инструменты и принялся укладывать их в футляр. — Только это половина дела. Рана глубокая, её ещё вести и вести.

Он помолчал, разглядывая меня так, будто видел впервые.

— А ловко ты меня в залу заманил, — сказал он наконец. — С рапирами этими. Никакая дуэль тебе на деле не грозит, верно? Выдумал ты всё.

Ага! После операции Сергей даже сдался и принялся обращаться ко мне как к старому приятелю.

Отпираться от его догадок было глупо, да и не хотелось.

— Выдумал, — согласился я. — По-другому ты бы меня к себе не подпустил. Сам понимаешь.

Сергей хмыкнул. И впервые за всё наше знакомство в этом звуке не было яда.

* * *

Следующим утром город, к которому я уже начал привыкать, резко преобразился. Я уже и забыл, что Санкт-Петербург может быть таким громким.

Закончив с запланированной перевязкой, я покинул купца Селиванова и направился на работу. О выздоровлении моего пациента говорить ещё было рано. Но я уверен, что на следующей неделе уже увижу стойкий результат. Остаётся только наблюдать.

Литейная гудела. У лавок толпились люди, собирались кучками. Говорили громче обычного, и в этом гуле я уловил знакомое слово раньше, чем разобрал смысл горячей беседы.

Война.

У государственной канцелярии, мимо которой я проходил каждое утро, собрался народ, и приказный человек читал что-то с крыльца, нараспев, по бумаге. Я замедлился, чтобы послушать свежие новости.

Слов я толком не разобрал из-за гомона людей, но суть выловил из обрывков и шепотков. Как оказалось, Александр Первый уже раздал приказы. Армию двигают на запад, против француза. Полки выступают, гвардию готовят к походу.

Бабы крестились, мужики хмурились. На улице повисла тяжёлая атмосфера. Так ещё прямо передо мной какой-то приказчик доказывал рядом стоящему мужчине, что Бонапарту скоро придёт конец. Да изображал при этом такого знатока, что не поверить ему было трудно.

Сейчас эту новость приукрасят сто раз, и она станет неузнаваемой.

Но я-то уроки истории не забыл. Помню, к чему дело идёт.

И это знание отнюдь меня не радовало. Дальнейшие события обещают сильно изменить судьбу Российской Империи. И ведь некоторые из окружающих меня людей радуются этому походу. Спорят о скорой победе.

А я знаю то, чего не знал в империи никто.

Через три с небольшим месяца под моравским местечком, название которого здесь ещё никому ничего не говорит, союзная армия ляжет под Наполеоном.

Аустерлиц.

Гвардию, ту самую, что нынче чистит пуговицы и рвётся к славе, положат на том поле тысячами. Сказать об этом я никому не могу. Меня тогда сочтут безумцем, и это в лучшем случае. В худшем — доносчиком.

В каком-то смысле мои знания сейчас можно сравнить с гноем, запертым под коркой. Вот только нет хирургической операции, которая даст этому гною выход.

Кроме того, в голову бросались мысли о Сергее Бутурлине.

Он рвался в этот поход, я видел, как дёрнулось его лицо вчера при слове «полк». Гвардеец с дырой в боку, который мечтает отправиться на запад, к славе. Туда, где его и таких, как он, ждёт моравская грязь и картечь вместо желаемой славы. Рану его я начал лечить из долга перед чужими грехами. А выходит так, что я лечу человека, который, едва встав на ноги, повезёт своё здоровое тело прямиком под французские пушки.

Я никак не могу повлиять на историю прямо сейчас. Исход Аустерлицкого сражения не изменить. Если бы я попал сюда лет на пять-семь раньше, быть может, я бы уже смог внедрить новую систему оказания помощи раненым.

Но ничего. Впереди ещё много судьбоносных этапов, через которые предстоит пройти нашей империи.

И уж там я обязательно найду способ изменить ход истории. Ведь на поле сражения и от медиков многое зависело. Даже не так… Сколько ключевых личностей не смогли спасти?

Отстранившись от мыслей о предстоящей войне, я прошёл в Мариинскую больницу, однако там моего «куратора» Никитина не оказалось.

Странно, он не предупреждал, что сегодня будет отсутствовать.

— Отпросился Алексей Степанович, — сообщил мне знакомый подлекарь. — Сестру замуж выдаёт, до завтрашнего дня отбыл.

Без говорливого спутника больница сделалась в каком-то смысле даже просторнее. Да, без Алексея Никитина тут скучнее, зато я могу больше времени уделить пациентам.

Я обошёл своих больных, проведал парня с анемией и Авдеева. Затем, покончив с обходом, забрёл туда, куда давно тянуло профессиональное любопытство. В перевязочную, к цирюльнику.

Фрол занимался своим «священным» ремеслом, да с таким видом, будто творит посреди больницы для бедных настоящие чудеса.

На табурете перед ним сидел отставной солдат, и Фрол ставил ему банки на спину, ловко и сноровисто, прихватывая горящую паклю и накрывая её стеклянным колпачком. Кожа под банкой вспухала тёмным холмиком. Работал он быстро и чисто, и я даже залюбовался против воли.

Правда, методика эта совершенно не работает. В современности уже доказали, что использовать банки при той же пневмонии или бронхите абсолютно бесполезно. Бактерии и вирусы они убить не могут. Единственный плюс — улучшают кровообращение, но и здесь есть весомый нюанс.

Кровообращение меняется только в коже и жировой клетчатке, но никак не в органах, которые этими банками лечат.

Однако бессмысленность этой методики не мешала мне оценить опытность Фрола. Рука у него была поставлена. Этого не отнять. В моё время такого Фрола, с его хваткой и чутьём, выучили бы на отличную операционную сестру. Или даже на фельдшера. Таких рукастых людей ещё поискать надо.

Природный талант. Вот только в эту эпоху он может направить свои способности только в ремесло брадобрея.

Но не всё так гладко, как может показаться на первый взгляд.

Рядом с брадобреем работал второй мужчина. Ланцет, которым Фрол только что вскрывал кому-то чирей, он отёр о фартук и сунул обратно в общий стакан. Тем же концом тряпицы, которой утирал больному спину, он смахнул пот со своего лба. О чистоте этот человек не имел ни малейшего понятия. Не по дурости. Просто наука эпохи ещё не родила мысль, что зараза ходит и по рукам и по железу.

— Господину лекарю интересно? — Фрол поймал мой взгляд и расплылся в улыбке. — Дело нехитрое, коли руку набить. Хотите, покажу, как банку правильно сажать?

— Покажи, — сказал я. И добавил осторожно. — Только вот что, Фрол. Ланцет ты после чирья в стакан кладёшь, а им же потом кровь отворять станешь другому. Ты его всё же огнём прокаливай. Хотя бы иногда. Так оно вернее.

Я не смог сдержаться. Решил дать маленький ненавязчивый совет. Устраивать пропаганду медицины двадцать первого века пока что не выйдет, но по чуть-чуть внушать коллегам своё мнение можно.

Как говорится, капля камень точит.

— Это зачем же? — искренне удивился он.

— Затем, что на огне всякая дрянь сгорает. Я так у себя завсегда делаю. Меньше после этого раны гноятся, сам увидишь.

Фрол поглядел на меня с сомнением, но спорить с лекарем не стал. Прокалить так прокалить, барину виднее.

В эту самую минуту дверь у меня за спиной распахнулась, и в перевязочную влетел мальчишка лет шестнадцати. Ученик Фрола, посланный, видать, в аптеку.

— Дядька Фрол! — выпалил он. — Шульц вина не дал! Говорит, без рецепта по форме ни капли, хоть тресни!

— Какого вина? — не понял я.

— Хлебного, — Фрол сконфузился. — Я, ваше благородие, по вашему примеру удумал сделать. Видал, как вы у больных-то инструмент вином протираете. Дай, думаю, и я заведу для своих. А этот сухарь немецкий упёрся.

Вот тебе и раз! Не успел я завести одну привычку, как она пошла гулять по больнице сама. Однако загнулась она на первом же бюрократе.

Я прошёл в аптеку, и Шульц встретил меня строгим взглядом поверх очков. Нетрудно догадаться, что он уже заранее был готов к обороне.

— Господин Салтыков. Цирюльник ваш требует казённое вино без всякого рецепта. Не положено. Вино идёт на лекарства, а не на цирюльничьи затеи, — проворчал он.

— И вы совершенно правы, Богдан Богданович. Кто бы спорил? — сказал я, и Шульц от неожиданности моргнул. Имя его я выудил из больничных разговоров заранее, и оно пришлось кстати. — Без рецепта по форме отпускать нельзя, само собой. Так что дайте, пожалуйста, перо. Сейчас же всё оформлю.

Я взял у него лист, обмакнул перо и вывел рецепт по всем правилам, латынью, как учили. «Spiritus vini» для наружного употребления, при перевязках. Такой-то объём, такому-то цирюльнику для надобностей больницы.

Подписал и поставил число.

Шульц прочитал бумагу дважды, придирчиво, ища, к чему придраться. Но, к моему счастью, не нашёл. Латынь была безупречна, форма соблюдена, и бюрократ оказался побеждён собственным же оружием.

— Вот это иное дело, — проворчал он, отмеряя вино. — С бумагой по форме хоть ведро берите!

Ведро-то взять можно, но пока что злоупотреблять этим делом не стоит. Шульц спорить со мной не станет, а вот от смотрителя рано или поздно прилетит за растрату больничного хозяйства.

Я вышел из аптеки с подписанным рецептом. Антисептику в этой больнице я только что протащил под видом канцелярской бумажки. В этой маленькой битве победа остаётся за мной.

И я для себя отметил очень важную мысль. Мне недавно сказали, будто в Российской Империи бумага сильнее кулака.

Выходит, бумагой же и можно одолеть невежество!

Остаток дня я занимался пациентами, а самого тяжёлого — Авдеева — оставил на вечер. Над ним решил потрудиться, когда в палатах все притихли.

Парню стало лучше, жар отступил, но дышал он всё ещё тяжело, и мне нужно было понять, как идёт дело в глубине его лёгких. Воспаление сидело с обеих сторон. Можно судить и на слух и на глаз, но результат получится грубый. На его основе диагноз точный не поставишь.

Да, всегда можно приложить своё ухо к груди пациента. Способ древний, ещё Гиппократ так слушал. Но сквозь сорочку да и согнувшись в три погибели над койкой, много не разберёшь.

В этот момент меня осенило. Я вспомнил не медицину, а физику. То, как работает звук.

А звук идёт по плотной трубке, не рассеиваясь. Это знает всякий, кто в детстве хоть раз кричал в водосточную трубу. Сверни плотный лист, приставь одним концом к груди, другим к уху. И услышишь то, чего сам никогда не уловишь.

Никакого колдовства, чистая хитрость.

Я едва не рассмеялся над собой. Так забегался, что забыл о простейшем изобретении.

Стетоскоп! Я тридцать лет носил на шее его более продвинутую версию. А ведь его здесь ещё нет и не будет долго. Француз по фамилии Лаэннек свернёт первую такую трубку из бумаги лет через десять, не раньше. И прославится на весь медицинский мир. Что ж, побуду Лаэннеком на один вечер. Почему бы и нет?

Я огляделся. На столе у окна лежали старые скорбные листы, отбракованные. Эти должны выбросить, так что никто не расстроится, если я воспользуюсь ими по своему усмотрению.

Взял плотный лист, свернул его тугой трубкой, примял край. Подошёл к Авдееву, наклонился, а затем попросил:

— Дышите, голубчик, глубже. Не бойтесь, больно не будет.

Приставил трубку к его груди, припал ухом к другому концу.

И мир переменился.

Как же давно я не слышал столь качественный звук!

Лёгкое прослушивалось великолепно. Справа внизу мокрые хрипы, влажные, обильные. Слева повыше дыхание шло чище, воспаление там отступало. Я водил трубкой по груди и впервые в этом мире слышал больного по-настоящему, ясно и подробно, так, как привык за тридцать лет работы в медицине.

Я так увлёкся, что даже забыл, где нахожусь.

— А это что вы такое делаете, господин Салтыков? — раздался голос за моей спиной.

Ох, как же не вовремя…

Я отложил своё изобретение и обернулся.