Глава 8

В Демуте стоял шум десятков голосов. Найти в такой толпе пациента — задача не из лёгких. А уж запашок здесь… Ух! Не могу даже представить, как предшественник мог проводить в этом безумном перегаре всё своё свободное время.

А свободного времени, между тем, у него было навалом, в отличие от меня.

Я переступил порог и остановился, давая глазам привыкнуть. Длинная зала с низкими сводами, единственный источник освещения — сальные свечи под потолком. Под ногами растекается лужа разлитого вина, вокруг табачный дым, и лишь издалека тянет чем-то съедобным. Кажется, жареным мясом.

За столами сидели вперемешку мелкое чиновничество, заезжие купцы и отставные офицеры. И не исключено, что среди этих господ есть те, кто может меня узнать.

Когда-то Михайло был тут своим. Я чувствовал это по тому, как отозвалось тело, едва я вошёл. Ноги сами знали, к какому столу шагнуть, рука потянулась расстегнуть ворот, плечи развернулись вольготнее. Чужая привычка тянула меня внутрь. Но пришлось резко придержать её. Нет уж, я сюда не развлекаться пришёл.

Нужно разобраться с важным делом, от которого зависит жизнь человека, судьба моей шпаги, а также здоровый сон процентщика!

Однако… Долго в гордом одиночестве пробыть я не смог. Узнали меня быстро.

— Гляньте, кто пожаловал! — окликнул кто-то от ближнего стола. — Салтыков! Михайло Лексеич, живой!

— А мы думали, тебя в часть упекли да там и сгноили!

— Садись, чего встал! За встречу!

Я скользнул по ним взглядом, коротко кивнул, поприветствовав всех разом, но рядом с ними не сел. На меня смотрели несколько лиц, разгорячённых вином. Состояние их здоровья читалось легко и просто.

Один пьёт давно и крепко, всё лицо в прожилках. У второго руки трясутся. Видать, непростая у него выдалась неделька — только пришёл за новой порцией своего личного яда. Третий ещё молод, но печень уже посадил — это по лицу хорошо видно. Особенно по цвету кожи. Целая палата хроников, и все веселы!

— После, господа, — обронил я. — Дело у меня.

— Дело! — гыкнул кто-то. — У Михайлы дело! Слыхали?

Я пропустил это мимо ушей. Спорить с подвыпившей компанией всё равно что лечить мёртвого. Труда много, толку нет. Я шёл вдоль столов и искал глазами человека, которого ни разу не видел, но узнать рассчитывал по приметам.

Отставной чиновник, желтоватый с лица, держится за бок.

Проблема только в том, что желтоватых тут много! Такое уж заведение.

— Михайло! — раздалось сбоку, и на плечо мне легла рука. — Михайло, чёртушка, да постой ты!

Я обернулся. Передо мной стоял невысокий мужчина лет тридцати. Весь помятый, с реденькими бакенбардами. А глаза-то как у него сияли… Он явно был рад меня видеть. Да так, будто встретил родного брата.

— Не узнаёшь? — он даже отшатнулся, изображая обиду. — Ну ты даёшь! Аркашка я, Аркадий Венедиктыч! Сколько вечеров с тобой тут просидели, а он не узнаёт!

Память предшественника поддалась, и я смог извлечь из неё короткий обрывок воспоминаний.

Теперь ясно, чего этот господин так радуется моему появлению. Этого Аркашку Михайло поил. Не раз и не два.

Знаю я таких приятелей, во все времена подобные бывают. Липнут они к чужому кошельку, пока в нём звенит, и отлипают, едва он опустеет.

— Здравствуй, Аркадий, — спокойно ответил я.

— Аркадий! — он всплеснул руками. — Он меня Аркадием величает! Совсем зазнался, в больнице своей. Слыхал я уже, слыхал, что ты лекарем заделался. Ну садись, помянем старое, я угощаю… — он осёкся, замялся. Я быстро понял, что угощать он собрался, разумеется, за мой счёт.

— В другой раз, — сказал я и двинулся дальше.

Аркашка потянулся следом, забормотал в спину про былую дружбу, про то, как славно мы гуляли и как нехорошо забывать товарищей. Я игнорировал его, слушал вполуха. Шёл дальше, пока меня не остановили снова, и на этот раз ситуация обещала быть куда серьёзнее.

Дорогу мне преградил высокий плотный мужик в засаленном переднике. Этот — явно не из друзей предшественника. Сразу видно: человек неприятный.

— Господин Салтыков, — проговорил он, и соседние столы тут же притихли. — Хорошо, что вы зашли. За вами ведь должок числится. Старый. С того ещё разу, как вы тут шумели да посуду били. Шесть рублей с полтиной, извольте.

Гуляки навострили уши. Запахло потехой, и завсегдатаи приготовились смотреть, как лекаря будут трясти за грудки.

Шесть с полтиной! Да у меня ведь всего-то пять рублей купеческих, и расставаться с ними за грехи прошлого Михайлы я не собираюсь. Платить чужой кабацкий счёт, когда надо мной висит шпага в двести сорок рублей, последнее дело. Что ж, но из этой ситуации можно найти выход.

Раз долг не мой, значит, и платить будет кто-то другой.

Я обернулся к Аркашке, который топтался рядом и явно жалел, что подвернулся под руку в такую минуту.

— Вот кто тебе поможет, любезный, — спокойно ответил я, а затем кивнул на приятеля. — Аркадий Венедиктыч. Он в тот вечер со мной за одним столом сидел, моим вином угощался и мою же посуду, к слову, и колотил. Я-то после того вечера зарёкся и капли в рот не беру. А он, я гляжу, всё при том же занятии. С него и спрашивай.

— Чего? — Аркашка поперхнулся. — Да я… да когда это…

— А кто уронил? — я смотрел на него в упор и говорил так, будто прекрасно помнил все эти события. — Кто кричал, что весь Демут перепьёт? Запамятовал? Бывает. После такого вечера и имя собственное забудешь.

На самом деле я не помнил ровным счётом ничего. Но знал, как ведут себя подобные люди. Такие, как Аркашка, всегда у стола — в гуще событий, всегда при чужом веселье, всегда там, где бьют посуду. Трактирный слуга знал это не хуже моего, потому что видел Аркадия тут каждый божий вечер.

Крепкий слуга перевёл взгляд с меня на Аркашку и обратно. И во взгляде этом я прочёл, что мой расчёт верен. Ему всё равно, с кого взять, лишь бы долг вернули. А трезвеющий на глазах Аркашка был куда удобнее меня. Он ничего не отрицал и уже было начал отступать к двери.

— А ведь и правда, — протянул слуга, поворачиваясь к Аркашке. — Сидел ты с ним, Аркадий Венедиктыч. И посуду бил, было дело, я тебя помню!

— Да вы что, сговорились⁈ — взвыл Аркашка.

Я не стал дожидаться развязки. За спиной поднялся крик, слуга напирал, Аркашка отбивался, завсегдатаи гоготали, и потеха, которую они ждали от меня, обернулась в иную сторону. Я же спокойно шёл дальше вдоль столов. С одной проблемой разобрались, но я всё ещё не решил главное дело.

Прохора Кондратьича я нашёл в дальнем углу.

Узнал я его быстро. Процентщик хорошо его описал, так что приметы живо выдали мою цель.

Он сидел в одиночестве, сгорбившись. И по этой позе я уже смог многое понять. Он держался за левый бок и верх живота. Видимо, так ему было проще переживать боль.

Вынужденная поза — очень важный симптом. Лицо, как и говорил процентщик, желтоватое, под глазами тёмные круги. Перед ним стояла недопитая рюмка. Вот только празднество его отнюдь не веселило.

Судя по всему, пить он не хочет, но выхода не видит. Считает, что это заглушит боль.

Я подсел напротив. Прохор поднял на меня мутный, недоверчивый взгляд.

— Чего надо? — буркнул он.

— Прохор Кондратьич? — начал я. — Не пугайтесь. Я — лекарь. Скопин, сосед ваш, обмолвился, что вы с животом мучаетесь не первый день. Вот зашёл взглянуть.

При слове «лекарь» он отшатнулся. Странная реакция. Так перепугался, будто я его на дуэль вызвать решил.

— Лекарь, — хмыкнул он с горечью. — Ступай себе, лекарь. Знаю я вашего брата. Денег возьмёте, кровь пустите, клистир поставите, а после помру я у вас под руками. Вон вином лечусь, оно дешевле и вернее!

— Вижу, что вином лечитесь, — кивнул я. — Но делаете себе только хуже, Прохор Кондратьич. Оно вас в гроб и сводит, а боль лишь притупляет на час-другой. Где у вас болит? Тут? — я показал на себе, под левым ребром. В приметы я не верю, а касаться напряжённого пациента пока что не стоит. — Опоясывает, будто обручем стянуло? А потом в спину отдаёт, верно? Ах да… Дайте отгадаю: хуже всего после жирного да спиртного становится. Всё перечислил или что-то упустил?

Прохор уставился на меня уже иначе. Даже испуг какой-то в его глазах промелькнул. Видимо, подумал старик, что я мысли его читаю.

— Откуда знаешь? — выдавил он.

— Работа моя такая, знать.

Пока Прохор соображал, я продолжал анализировать ситуацию. В целом, причина его недуга мне ясна.

Нутро у него горит уже давно. И в первую очередь — из-за вина. В моё время ему бы поставили диагноз: «хронический панкреатит в стадии обострения».

Я мысленно усмехнулся своему же заключению. Помню, часто между собой хирурги спорили, есть ли такая болезнь на самом деле. Так уж у нас повелось, что терапевты считали, будто хронический панкреатит существует, а многие хирурги махали на это рукой.

Но я в этих спорах всегда держался посерёдке. Какая разница, как обзывать болезнь? Главное — её лечить!

Здешняя медицина про поджелудочную железу не знала почти ничего, и лезть туда ножом тут не стал бы никто даже в страшном сне. Да и не нужен тут нож. Тут нужно другое, и это другое Прохору дастся тяжелее любой операции.

Но высказывать ему правду я пока что не стану. Не время.

— Нынче мучить вас больше не стану. Вы хмельны, толку от разговора мало, — я поднялся. — Завтра приду к вам домой, на трезвую голову. Осмотрю как должно и распишу всё толком. А нынче ступайте спать и больше не пейте. Как за лечение ваше возьмусь, боль станет легче.

Он что-то проворчал, но мне всё же показалось, что в его взгляде мелькнула надежда. Прохор ещё не понимал, откуда я свалился на его голову и почему не требую деньги, но совет мой всё же запомнил.

А большего мне нынче и не требуется. Пациент теперь мой, а заняться им всерьёз я и завтра успею.

Вышел из Демута в ночную сырость и впервые за вечер вдохнул полной грудью. Позади осталась зала, где сгинул прежний Михайло. Я прошёл её насквозь и вышел с другой стороны другим человеком, не заплатив ни чужого долга, ни данью старым приятелям. Место, которого я опасался всю неделю, оказалось мне по зубам.

* * *

На следующий день, проведав поутру своих пациентов, я отпросился из больницы на час пораньше и пошёл к Прохору Кондратьичу.

Жил он там, где и сказал Скопин — во дворе через стену от процентщика, в комнатёнке на третьем жилье, под самой крышей. Открыл мне сам Прохор, трезвый, бледный и оттого ещё более жёлтый, чем накануне.

— А, лекарь, — проговорил он без радости, но и без вчерашней враждебности. — Пришёл всё-таки.

— Пришёл. Раздевайтесь до пояса, ложитесь. Гляну вас как следует.

Он покряхтел, но повиновался. Я согрел ладони дыханием, чтоб не пугать больного холодом, и принялся щупать живот.

Под пальцами всё подтвердилось. Верх живота, под ложечкой и левее, был напряжён и отзывался болью, стоило надавить чуть глубже. Прохор шипел и дёргался. Край печени выступал из-под ребра, но корень беды сидел глубже и левее, там, где пряталась та самая железа, о которой здешние лекари и слыхом не слыхивали. Картина складывалась ровно та, что я набросал ещё в трактире. Застарелое воспаление нутра, годами разжигаемое вином и теперь полыхнувшее в полную силу.

Лечить тут было нечем в том смысле, в каком лечат рану. Снадобья мои тут бессильны, нож и подавно. Помочь могло одно — отнять у болезни топливо.

— Вино придётся бросить, Прохор Кондратьич, — сказал я, выпрямляясь и накрывая его. — Совсем, до капли. Покуда пьёте, нутро у вас горит и будет жечь сильнее год от году, пока не сожжёт. Тут вся беда от рюмки, а от меня с лекарствами проку не ждите.

Он засопел, но спорить со мной не стал. Видать, ночные боли убедили его вернее всяких слов.

— А есть-то чего? — буркнул он.

— Первые дни поголодайте. Тёплая вода да жидкая кашица на воде, без масла. Дайте нутру покой. Как боль отпустит, прибавляйте понемногу хлеб, кашу, овощи варёные. Жирного, жареного, солёного не трогать. И хмельного ни глотка, ни пива, ни наливки, ничего, — я расписал ему это на бумаге по дням, чтоб не забыл. — Боль начнёт спадать уже через день-другой. Сами почуете, и это вас крепче моих слов держать будет.

Прохор взял бумагу, повертел.

— А денег сколько возьмёшь?

— После сочтёмся, как на ноги встанете.

Платы с него я нынче брать не собирался. Проку мне с этого нет. Пользу из этой ситуации получить нужно другую. Подниму Прохора на ноги и, буду надеяться, мне за то выйдет послабление по шпаге. Доброе дело и выгода идут рука об руку. Лучше и не придумаешь!

Но так уж повелось — стоит мне решить одну проблему, как возникает новая. Поэтому тем же вечером за ужином у Бутурлиных зашёл разговор, который меня касался напрямую.

— В воскресенье едем к Загряжским, — объявил Пётр Кузьмич, отодвигая опустевшую тарелку. — Семён Андреич зовёт на вечер. Будут свои, без церемоний. Карты, музыка, ужин. Дарья Гавриловна, вам бы обновить гардероб к выезду. В прошлый раз вы всё охали, что платье не к лицу.

— Уж скажете не к лицу! — отозвалась Дарья Гавриловна, но видно было, что довольна.

До сих пор не могу привыкнуть к тому, как они друг к другу обращаются. Как я понял, во многих дворянских семьях супруги переходят на «ты» только наедине друг с другом. Поначалу я полагал, что по имени-отчеству они обращаются исключительно из-за моего присутствия, но на деле такая манера используется ещё при слугах и детях.

Я слушал вполуха и отмечал про себя расклад. Воскресенье. Тут это единственный день, когда можно выдохнуть от службы. В больнице останутся только дежурные да тяжёлые больные. Если вдруг они и меня с собой возьмут, я смогу вырваться на это собрание.

Старший Бутурлин будто мысли мои прочитал.

— А что, — Пётр Кузьмич вдруг повернулся ко мне, — не взять ли нам с собой Михайлу? Пусть в люди выйдет. А то ходит из больницы домой да из дома в больницу, как маятник! Этак и одичать недолго.

За столом сделалось тихо. Я почувствовал, как несколько взглядов разом обратились ко мне, и не все они были радушны.

— Отец, — осторожно проговорил Сергей, не глядя на меня, — у Загряжских народ всякий бывает. И язык у людей злой. Кто-нибудь старое припомнит… Им только повод дай языками почесать!

Он не грубил. Скорее предупреждал. И я прекрасно понимал, о чём он говорит. Репутация прежнего Михайлы пока что никуда не делась. И в чужом доме, где полно знакомых, всякий мой неверный шаг может породить множество новых проблем. Сергей, который сам схлопотал клинок за фамильную честь, имел право опасаться. Наши с ним отношения начали налаживаться, но до полного доверия было ещё очень далеко.

— Старое помнят, потому что нового не видели, — возразил барон. — А чтоб увидели, надо показаться. Не весь же век ему по углам сидеть.

— Пётр Кузьмич дело говорит, — вмешалась Дарья Гавриловна, хотя в голосе её тоже сквозила тревога. — Только ты уж, Михайло, веди себя там… степенно. Господь с ним, с прошлым, но и судьбу не дразни.

Все смотрели на меня, ждали. И я понимал, что решается тут куда более сложный вопрос, чем может показаться на первый взгляд. Вопрос не в том, поеду ли я на вечер или нет.

Прямо сейчас решается, готов ли я, наконец, выйти из тёплого угла, в котором отсиживался мой предшественник. И готов ли показаться людям не как пьянчуга, а как дворянин.

А выйти в люди, как я уже понял, необходимо.

Прячась от окружающих, имени не вернуть и никакого места в этом мире не получить — это очевидно. Знакомства в свете нужны мне как лекарю. Частная практика растёт через знакомства. Через нужные слова нужным людям. Кроме того, я — дворянин. Рано или поздно мне придётся стоять вровень с этими людьми.

Значит, пора действовать.

— Поеду, Пётр Кузьмич, — заключил я. — Спасибо, что зовёте. И обещаю, краснеть вам за меня не придётся.

Барон удовлетворённо кивнул, Дарья Гавриловна перекрестилась, а Сергей глянул на меня искоса, уже не враждебно, скорее с любопытством, словно прикидывал, чего от меня ждать.

— Гляди, не подведи, — буркнул старший Бутурлин.

Но на этот раз в его голосе не было неприязни. Больше походило, будто он дал мне шанс. Решил провести проверку, действительно ли я изменился и готов меняться дальше.

И моя задача — его не подставить.

Разговор о Загряжских после ужина я решил продолжить с Сергеем. Идти в незнакомый дом вслепую — плохая идея, и в медицине и в жизни.

Перед трудным случаем собирают всё что можно: и про больного, и про родню его, и про обстоятельства. Светский вечер ничем не отличается, разве что вместо хвори меня там поджидают люди.

— Расскажи про Загряжских. Не хотел бы упасть в грязь лицом, — попросил я Сергея, когда мы остались в кабинете. — Кто хозяин? Кто у них в доме обычно бывает? И самое главное — кого мне там держаться и кого обходить стороной.

Сергей пожал плечами, но просьбу мою уважил. Семён Андреич Загряжский, как я узнал с его слов, отставной бригадир и просто гостеприимный человек. Держит открытый дом, привечает всех подряд, оттого у него и народ пёстрый.

Жена его, Аграфена Тихоновна, охоча до сплетен и до сватовства, при ней лучше держать язык за зубами, иначе всё перетолкует на свой лад. Бывает у них и дельный народ, например, чиновники из коллегий. Но порой забредают и пустозвоны, заезжие франты да картёжники.

— И карты у них по-крупному идут, — прибавил Сергей и посмотрел на меня со значением. — Ты, Михайло, к столу не садись. От греха подальше. Лучше в азартные игры не лезть. Помнишь сам, чем оно для тебя всегда кончалось.

— Не сяду, — пообещал я искренне. Карточные долги Михайлы и без того висели надо мной незримой тучей, добавлять к ним новые я не собирался.

— И ещё… — Сергей помолчал, будто решая, говорить ли. — Бывает у них один господин. Жадовский Аполлон Гаврилович. Остряк, каких поискать. Языком владеет похлеще, чем опытный фехтовальщик шпагой. О тебе, Михайло, он, скорее всего, знает. Коли подденет при всех, не лезь в спор. Проиграешь.

Плохо дело. Светский остряк, который помнит меня как гуляку — это совершенно иная угроза. Не то что наши больничные дрязги. Тут не помогут ни ланцет, ни латынь, ни верный диагноз. Единственное оружие в таком деле — слово. Нужно быть начеку.

— Чем же он так опасен? — поинтересовался я.

— Тем, что народ смешить любит, — хмуро ответил Сергей. — Скажет про тебя этакое, что все гости со смеху покатятся. И будешь стоять дурак дураком. Иным он так репутацию порешил, что те после из города съехали. Меня вон тоже задевал, а я не мастер языком чесать, отшучиваться не умею, — он поморщился. — Ты с ним поосторожнее.

Совет Сергея я запомнил. Заучил наизусть.

Аполлон Гаврилович Жадовский, гроза гостиных. Бьёт смехом и может припомнить грешки моего предшественника.

Предупреждён — значит вооружён. Хотя… Чем тут вооружаться, я пока что и не знаю.

* * *

До воскресенья оставалось ещё два дня, и я решил потратить их с толком.

Пять купеческих рублей карман не жгли, но часть их я решил пустить на дело. Прежний хозяин тела спустил бы их на гульбу. Я же решил приобрести кое-что полезное. За неделю с лишним в этом веке успел свыкнуться со многим. Но остались у меня старые привычки… Есть пара проблем, с которыми ну никак не могу свыкнуться.

И потому отправился по лавкам.

Наблюдать за городом было любопытно. Глаз цеплялся за чужое и непривычное, но порой я всё же находил что-то общее со своим современным миром.

Например, тот же сбитенщик. Уличный разносчик горячего — прямой предок будущих кофеен. И таких любопытных сходств много. Мир всё тот же, просто со временем он здорово преобразится.

Добравшись до лавки, я первым делом спросил то, по чему рука тосковала каждое утро. Чем здесь чистят зубы.

Сиделец порылся на полках и выложил передо мной серый зубной порошок. Толчёный мел с примесью чего-то душистого. Я повертел жестянку и сразу понял, что попал не в ту лавку. Этот серый порошок с угольной гарью мешали для солдат, а господам полагался иной, белый, тонкого помола. Да и щёток тут не держали вовсе, скобяная лавка для такого товара место неподходящее.

Я сложил в уме всё, что знал о здешней гигиене, и картина выходила скверная. Зубы тут чистили разве что щёголи, да и те через раз. Оттого к тридцати годам люди недосчитывались половины зубов, а изо рта у иного несло так, что в тесной карете сидеть рядом было сущей мукой. Не оттого, что чистить было нечем. Просто привычки такой здесь не завели, мел жалели, а до зубов руки доходили в последнюю очередь.

Толковая щётка с белым мелом сыскались бы в галантерейном ряду, там же, где бритвы да гребни. Туда бы наведаться, да всё недосуг. Дни мои нынче набиты под завязку, больница, частные больные, а тут ещё выезд к Загряжским на носу. Полно, схожу на днях, не до щёток покуда. Поэтому пока что я и взял у сидельца серый порошок, чистую полотняную тряпицу и пучок разлохмаченных ивовых веток. На первое утро сойдёт и так. Лучше уж этак, чем пальцем.

Заодно мне удалось присмотреть кое-что для работы: чистое полотно, которое пойдёт на корпию и повязки. Про запас.

В больнице казённое приходилось выпрашивать у смотрителя. Я ещё ни разу этого не делал, но чувствую, занятие это не из простых.

Также я приобрёл склянку для спирта, чтоб всегда носить антисептик с собой. Мелочи, гроши, но из таких мелочей и складывался мой новый быт.

Вышел я из лавок без части денег, зато довольный. Пусть пять рублей растаяли наполовину, однако впервые за эти недели я почувствовал кое-что важное.

Теперь я уже не просто выживаю в чужом времени, а понемногу обживаю его под себя.

* * *

Домой я вернулся к вечеру, в добром расположении духа.

В гостиной за столом сидели Сергей и Анастасия. Сергей чистил трубку, сестра его склонилась над раскрытой книгой, и при моём появлении оба подняли головы.

— А, Михайло Алексеич, — улыбнулась Анастасия, и в глазах её мелькнула озорная искра. Девица она была начитанная, и порой ей нравилось это показывать. Она отложила книгу, выпрямилась и проговорила, обращаясь ко мне, легко и быстро, певучей чужой и совершенно не знакомой мне речью.

Французский…

Я понял это по звучанию. По тому, как мягко перекатывались слова. Понял, что она задала мне какой-то вопрос и, улыбаясь, ждала ответа.

Но я не разобрал ни единого слова. И с трудом сдержался, чтобы не выдать какой-нибудь глупый вопрос вроде: «Чего?»

Благо меня опередил Сергей:

— Брось ты эту французскую тарабарщину, Настя, — сказал он добродушно. — Не любим мы её в доме, и Михайло, судя по всему, тоже. Говори по-человечески.

Анастасия пожала плечиком и что-то ответила брату, уже по-русски, со смехом. А я стоял посреди гостиной и постепенно осознавал масштаб нависшей надо мной катастрофы.

В воскресенье. У Загряжских.

Там соберутся дворяне и будут щебетать между собой на этом певучем языке. Из которого я не знаю ни единого слова. Плюс ко всему там будет этот Жадовский, которого мне, по словам Сергея, стоит опасаться.

А до воскресенья осталось всего два дня.