Глава 23

Дияр Кассиан Ревенхольм, зал заседаний Конклава

Не передать словами, как сильно Кассиан сожалел о своем решении привезти ее на этот созыв. Краем глаза он смотрел на нее — прямую, напряженную, с гордо поднятой головой — и видел не принцессу, не потенциальный инструмент для спасения Ноймарка.

Кассиан видел Лорелин, которая с самого начала не вела себя так, будто ее полное имя длиннее, чем он удосужился бы запомнить, несмотря на свою феноменальную память. Которая с таким отчаянием в глазах, через откровенный страх и отсутствие твердой почвы под ногами предложила танец тому, кто пришел, чтобы забрать у нее все.

Видел девушку, которая не побоялась всецело довериться человеку, которого должна была если не ненавидеть, то хотя бы опасаться. Которая в наивности первых чувств подарила свое тело и даже свое сердце мужчине, совершенно этого не заслуживающему.

И еще бесчисленное множество таких «которая». Кажется, в этой жизни она не боялась совсем ничего, даже смерти, как будто и правда уже умирала.

Вот и теперь она так легко предложила рискнуть своей жизнью, словно та для нее ничего не стоила.

«Мне же терять все равно нечего».

Услышав это, Кассиан невольно стиснул зубы и сжал пальцами холодный подлокотник. Он вдруг ясно осознал, что впервые может потерять что‑то, чего даже не успел по‑настоящему назвать своим. И, кажется, сам до этого момента не понимал, насколько хочет, чтобы в его жизни появилось это «свое».

Он никогда не позволял себе подобных желаний. В его мире все было очень просто и четко: союзники, враги, задачи, риски. Никаких личных желаний. Никаких привязанностей. Ничего лишнего. И до сих пор это прекрасно работало.

Жизнь Кассиана никогда не была легкой. Он родился в деревне, в простой семье, по глупости корил родителей за их необразованность, за то, что те не могли помочь развить его талант и удовлетворить амбиции, не соответствующие происхождению. Даже осуждал, хоть и любил по‑своему, несмотря ни на что. Пока те не умерли.

Сначала ушел отец, за ним последовала и мать, и только потеряв их, будущий дияр осознал, как сильно они любили своего сына, что отдавали они мало, но в то же время все, что у них есть.

Боль Кассиан превратил в силу, всего себя он посвятил искусству, все глубже и глубже утопая в истоке, в силе и власти, что он сулил, пока не добрался до самой вершины, пока не прошел посвящение в дияры. И даже научился быть счастливым, искренне любя свое одиночество, мастерство и возможность стать частью великой истории, вернуть прежние силу и власть для своего народа.

Но теперь, в этом зале заседаний, он так отчаянно не захотел снова стать тем глупым мальчишкой, который смог ценить только тогда, когда потерял.

Среди дияров не принято связывать жизнь с одной женщиной. Они приходят и уходят, получив то, ради чего осмелились отказаться от нормальной жизни в дальнейшем. И хотя не существует закона, который запрещал бы диярам создавать семью, настоящую, не династическую, пока история со времен гонений подобного не знала. А что было до? Об этом уже некому вспомнить.

Кассиан всегда считал, что существующий подход крайне разумен, и в первую очередь для самих женщин, которых никто не смеет удерживать против воли. Но со временем понял, что дияры позаботились в первую очередь о себе. Какой смысл привязываться, чтобы затем наблюдать, как любимая женщина страдает рядом с тобой, какой ужас испытывает, заглядывая в исток в твоих глазах, и как втайне надеется избежать близости?

Однако Лорелин оказалась будто создана для того, чтобы разрушать все разумное, очевидное и понятное для него. Начиная с того момента, когда не отступила в своей просьбе помочь ей с магосозиданием, и заканчивая тем, когда добровольно вошла в его спальню, в которой потом кричала отнюдь не от желания скорее все прекратить. А уж этот гнев, с которым она, как разъяренная кошка, отвергла то, зачем к диярам вообще приходят женщины…

Сначала он просто решил дать возможность напуганной девчонке, лишенной всякой надежды и поддержки, занять себя чем‑то, к тому же вполне полезным. И в помощи с магосозиданием не отказал просто потому, что мог и не видел причин отклонять просьбу.

Его откровенно подкупило отсутствие в Лорелин спеси, присущей большинству людей ее происхождения, и отчаянное бесстрашие, которое она проявила в первые же минуты их знакомства. Тот взгляд, который он поймал, уловив нечеловечески чутким слухом собственное имя из уст венценосной незнакомки, он не забудет никогда.

Потом же его буквально очаровали ее упорство, ответственность, острый ум, уверенность в собственных действиях и, без сомнения, организационный талант. Кроме красоты, в ней было все, что он всегда ценил в людях.

Когда они начали работу, дияр был почти уверен, что не сможет довести ее до конца, что она сдастся на полпути, и уж точно не сможет допустить его к своему истоку. Но зендарийская принцесса не только не оправдала этих ожиданий, она еще и стала предпринимать такие очаровательные в своей очевидности попытки сблизиться, не догадываясь, какую опасность создает для себя собственными руками. И Кассиан сам не понял, как пропал, даже в какой момент это с ним произошло.

Теперь одна единственная мысль пронзила его с неожиданной, почти болезненной ясностью: он даже не хочет ее просто защитить или уберечь, он хочет ею обладать. Полностью. Без остатка. Эгоистично и без оглядки на устоявшиеся негласные правила забрать все: ее мысли, сны, мечты, даже злость и гнев, забрать ее будущее, сделав его и своим тоже.

— У меня только один вопрос, Кассиан. Ты ей доверяешь? — Хорт испытующе заглянул в глаза Кассиану, будто зная, что мыслями он сейчас где‑то очень далеко от зала заседаний.

— Как самому себе, — произнес тот, вернув Лорелин ее же слова.

Она этого заслуживала.

Хортус медленно кивнул, но в его глазах мелькнуло предостережение. Кассиан сделал вид, что не придал ему значения, но внутренне напрягся. С Хорта сталось бы попытаться оградить его от проблем, не интересуясь согласием того, кому причиняется добро.

Он всегда был таким, и, на самом деле, на почти отеческой заботе дияра Хортуса, которому самому едва исполнилось тридцать пять прошлой весной, держался самый молодой состав Конклава в истории.

Лорелин удивительно проницательно заметила, чего им больше всего не хватает, и даже сумела этим пониманием уязвить почти всех присутствующих.

Все нынешние дияры непозволительно молоды, и хотя каждый получил свое место благодаря незаурядному уму и таланту, зрелости и опыта отчаянно не хватало. И, по иронии судьбы, именно в таком составе Конклав вынужден вступить в самый ответственный момент своей истории. Просто не имеет права не вступать в него.

— Обещаю, я сделаю все, что в моих силах, — твердо произнесла девушка, обводя взглядом сидящих за столом мужчин. — Но у меня есть условие.

Лорелин, резиденция дияра Кассиана

Я стояла у высокого окна своей спальни и смотрела, как сумерки сгущаются над пустошами. Вдалеке виднелись тусклые огни близлежащих деревень, которые наполняли горизонт столбиками дыма, что испускали пыхтящие печи в домах. С небес медленно опадал первый снег, укрывающий все вокруг тонкой белой пеленой. Этот мир — суровый, но живой — сейчас казался особенно хрупким.

Мой план невероятно разозлил Кассиана. Как только мы вернулись в резиденцию, он без единого слова оставил меня одну и, чеканя шаг, отправился в южное крыло. Даже не обернулся. Позже, конечно, он вызвал меня к себе.

Не понимаю причину его гнева. Со своей рациональностью он должен понимать, что ничего лучше, чем я предложила, у Конклава просто нет. Даже несмотря на то, что план не лишен сложностей. Но как иначе?

Самый удобный вход в катакомбы находился за пределами города у северной стены. Обсудив, мы остановились на нем и приняли решение отправляться завтра днем, чтобы во дворец попасть ближе к середине ночи, когда у стражи происходит пересменка, а большая часть обитателей уже спит.

На тщательную подготовку совсем не оставалось времени. Как объяснил Кассиан, артефакты имеют многоуровневое управление, самое простое — команды, ограничивающиеся элементарными действиями, по типу: «встань», «сядь», «не двигайся», «защищайся». Их использовать не сложно, но толку крайне мало.

Заставить Ноймарка использовать жизнетворчество Цитадель не сможет, пока не разберется с настройками параметров артефакта. Но, по прогнозам Кассиана, в лучшем случае у Тильсарана — а занимается этим, несомненно, архисозидатель — уйдет не больше недели, в худшем — пара дней. Поэтому ждать нельзя.

Мне самой разбираться в структуре не придется. После перезапуска истока я должна получить доступ к самым фундаментальным уровням устройства, с помощью которых можно перехватить полное управление или, что еще проще, отключить обеспечивающие системы, что мы и собирались сделать.

По плану Кассиан должен заняться бесшумным устранением стражи, охраняющей сокровищницу и подземелья Цитадели, где держат дияра Ноймарка. Мы долго сидели над картой дворца, выбирая наиболее удачные ходы, которые я указывала, напрягая память.

Взвесив все за и против, мы сошлись во мнении, что сначала стоит проникнуть в сокровищницу, но затем у нас останется крайне мало времени, чтобы добраться до дияра и завершить задуманное.

Самый большой риск — мой исток. Вероятность смерти не слишком высока, особенно с учетом изменений в моем теле, но я могу попросту отключиться или даже впасть в кому. Впрочем, тогда Ноймарка все равно устранят, и трагедия в любом случае будет предотвращена.

Когда Кассиан говорил об этом, его лицо становилось особенно жестким: скулы напрягались, а взгляд темнел, вызывая во мне недоумение. На мой вопрос, что его так сильно беспокоит, он не отвечал, становясь только мрачнее и злее.

Можно было бы предположить, что он отчаянно не желает подвергать меня опасности, но я в это не верила. Кто угодно, но не Кассиан Ревенхольм. Не человек, который известен тем, что всегда ставит эффективность выше эмоций. Не тот, кто на обычную человеческую привязанность, судя по всему, просто не способен.

Тогда в чем же дело?

Я рассеянно провела рукой по теплому дереву мольберта, в очередной раз подумав, что, может, не так уж не способен? Но лишь тряхнула головой, отгоняя мысли, которые не принесли бы мне ничего, кроме горечи.