Глава 24

Дверь в спальню чуть скрипнула, и я, не оборачиваясь, произнесла:

— Клара, я не голодна. Сегодня обойдусь без ужина, можешь идти отдыхать.

— Зря, силы тебе понадобятся, — ответил голос, принадлежавший вовсе не горничной.

Резко обернувшись, я столкнулась с льдистым взглядом, который, вопреки всему, заставлял все внутри трепетать и ныть от тоски.

Кассиан никогда не приходил ко мне. Мы виделись исключительно в его лаборатории, и видеть его здесь, в стенах, к которым я успела привыкнуть, было странно, вызывало беспокойство и волнение.

Дияр медленно и молча пересек разделявшее нас расстояние и с интересом посмотрел на пару холстов, которые я успела написать. Кассиан склонил голову набок, рассматривая вторую работу — незатейливый пейзаж: лазурная гладь моря, золотистый песок, одинокий дом с терракотовой крышей у кромки воды. И очень много солнца.

Пожалуй, мне и самой понравилось, какое тепло, почти по‑настоящему ощутимое, исходит от полотна. А я ведь, на самом деле, вживую никогда моря и не видела.

— Это место существует? — поинтересовался он.

— Нет, но мне хотелось бы думать, что да, — честно ответила я и сделала пару шагов в сторону, чтобы увеличить дистанцию между нами.

Не могу. Не хочу быть с ним наедине, если это не связано с предстоящим днем. Потому что, как бы я ни старалась избавиться от навязчивых чувств, сердце у меня болит, когда смотрю на него. И этот невозможный запах сводит с ума, не прося, буквально требуя приблизиться, вдохнуть его полной грудью.

— Как я и написал: не стоит отказываться от мечты только потому, что она кажется невыполнимой, — спокойно произнес Кассиан, продолжая рассматривать полотно.

А у меня что‑то мучительно сжалось в груди: он будто специально решил затронуть самое личное, что было между нами. И еще потому, что нарисованное мной слишком сильно отличалось от настоящего будущего: туманного и крайне опасного.

Я проглотила комок в горле и принялась собирать краски и кисти в специальный кейс, хотя планировала сделать это перед сном. Не отрывая от них глаз, сосредоточив взгляд на движении собственных рук, я спросила:

— Кассиан, как считаешь, что будет, если все получится? Если война не случится и мне удастся благополучно пережить завтрашний день?

Он ответил не сразу, но от холода, с которым дияр заговорил, у меня нервно свело челюсть.

— А что ты сама думаешь, Лорелин?

— Не знаю. Ты же понимаешь, что для Зендарии я стану изменницей, верно? Мне уже никогда не вернуться домой и уж точно не быть наследницей престола. Но и Конклаву, когда все закончится, я тоже стану не нужна. Как думаешь, ты смог бы попросить для меня… — я замерла на мгновение и замолчала, собираясь с мыслями. — … попросить для меня свободы? Может, — добавила с горечью, — я даже нашла бы похожее место, как на картине. Без сияющего солнцем пляжа, но где‑то, где есть хотя бы покой.

Пальцы судорожно сжались на глянцевом дереве очередной кисти, покрытом дорогим лаком.

В комнате повисла тяжелая тишина, нарушаемая лишь тиканьем часов на стене.

— Свободы? — наконец произнес Кассиан, и голос его прозвучал непривычно глухо.

Я сжала кисть еще сильнее, так, что древко впилось в ладонь, и, не в силах справиться с нахлынувшими эмоциями, прикрыла глаза.

— Разве я так многого прошу, Кассиан? Просто шанс начать заново, обычную жизнь без всего этого.

Я не увидела, но услышала, как резко он подошел ко мне, и не успела даже дернуться, прежде чем Кассиан грубо схватил меня за локоть и дернул на себя. Выпавшая из ладони кисть отлетела в сторону и с громким стуком ударилась о комод.

Не злость, настоящая ярость застилала обычно незыблемые льды в его глазах. Но даже ее, понятную и настоящую, стала медленно поглощать чернота истока, выдавая, насколько мой вопрос выбил Кассиана из колеи.

Я хотела что‑то сказать, но не успела. Его губы обрушились на мои — жестко, яростно, без намека на нежность. Попытка отстраниться обернулась лишь тем, что Кассиан резко прижал меня к себе, а свободной рукой схватил за горло, перекрывая доступ к кислороду, и только затем остановился.

— Ты не хочешь свободы, Лорелин, — прошептал он, склонившись к моему уху. — А я не могу ее тебе дать.

Кассиан ослабил хватку, и я громко вдохнула, хватая ртом воздух. И прежде чем мне удалось отдышаться, чтобы ответить, он еще сильнее прижал мое тело к себе, заставляя выгнуться.

В голове шумело, а где‑то внизу живота с невообразимой скоростью разгорелся неправильный, неуместный в этих обстоятельствах огонь, от которого становилось так трудно дышать, будто горячая, ненормально огромная ладонь продолжала сжимать мое горло.

Этот жар неотвратимой волной смывал и страх, и разум, и, казалось, саму мою суть. Я крепко зажмурила глаза, пытаясь найти хотя бы какую‑то опору в темноте перед ними.

Свободная рука Кассиана скользнула вниз, сжала мое бедро, а затем рванула ткань юбки вверх. Я всхлипнула, вцепилась пальцами в его плечи — то ли пытаясь оттолкнуть, то ли, напротив, притянуть ближе.

— Посмотри на меня, — приказал Кассиан.

И я подчинилась. Его глаза снова стали нормальными, в зрачках плясали тени, отражая свет ламп. И, все еще цепляясь за крохи здравомыслия, я осознала, что действительно не нуждаюсь в покое. Я нуждаюсь в том, чтобы пропасть, утонуть, раствориться в этих вешних льдах без остатка.

Хочу сгореть в безумии, что безудержно тянет меня к нему.

— Ты хочешь другого, Лора, — произнес Кассиан, и его слова прозвучали как приговор, потому что были правдой.

Его пальцы скользнули ниже, проникли под белье и нашли то место, где я уже была влажной. И я податливо выгнулась, сама не понимая, прошу ли остановиться или умоляю продолжать. Но Кассиан не дал мне того, чего отчаянно просило предательское тело.

Вместо этого он убрал руку, а затем резко развернул меня, прижав к стене, и надавил на поясницу, заставляя прогнуться. Одним быстрым движением он задрал мою юбку и мучительно медленно оттянул ткань нижнего белья вниз.

Его пальцы вернулись, но лишь затем, чтобы еще больше раздразнить, едва касаясь, поглаживая с мучительной неторопливостью то самое место, где каждое прикосновение отзывалось мучительной дрожью во всем теле. Я застонала, невольно подавшись навстречу, но он тут же отстранил руку, оставив меня в агонии недополученного удовольствия.

— Хочешь, чтобы я остановился? — вкрадчиво спросил он, склонившись надо мной. — Скажи, и я уйду.

Я сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но боль не помогала, не приносила ни капли трезвости в пылающее сознание. Мне удалось только хрипло выдохнуть:

— Нет…

— Что «нет», Лорелин?

— Нет, не уходи…

Я почувствовала, как он отстраняется — совсем чуть‑чуть, ровно настолько, чтобы справиться с застежкой на штанах. Эта пауза, эта секундная передышка лишь обострила ожидание, сделала его почти невыносимым.

А потом он одним резким движением вошел в меня целиком, срывая с губ настолько постыдный стон, что даже сквозь пелену, застилавшую сознание, я это осознала. Не знаю, могла ли я жаждать кого‑то так же сильно, как его.

Кассиан навис надо мной, и его дыхание опалило шею.

— Ты, — он резко толкнулся во мне, — моя.

Каждый удар его тела отзывался во мне неудержимой дрожью, от которой подгибались колени и судорожно сжимались пальцы, вцепившиеся в шершавую поверхность стены. Я пыталась удержать хоть каплю самообладания, но оно рассыпалось в прах прежде, чем успевало оформиться.

И в какой‑то момент я перестала. Перестала пытаться прекратить то, что остановить попросту невозможно. Позволила себе раствориться в страсти мужчины, которого хотела так же сильно, как он желал обладать мной.

— Кассиан… — выдохнула я, задыхаясь от нехватки кислорода.

Он не ответил. Только усилил хватку на моих бедрах, впиваясь в них до боли, заставляя прогнуться еще сильнее, принять его глубже. Его дыхание стало рваным, прерывистым, и это сводило с ума еще больше. Потому что это значило, что происходящее — не только моя агония.

И в тот момент мне стало совершенно все равно, видит ли Кассиан это безумие сделкой или чем‑то еще. Потому что для меня в этот миг существовал только он — и ничто другое не имело значения. Тем более что завтрашний день мог стать для меня последним. Снова.