ГЛАВА 5

— Не греми! — шепотом ругаю я Лешку, уронившего крышечку от сахарницы на стол. — Ирка пришла под утро!

— Господи! — некто, надевший халат моей сестры, еле волоча ноги, входит в кухню. — Что вы орёте с утра? Нелюди!

У этого существа опухшее лицо, тушь размазана под глазами и в ухе висит одинокая сережка. Вторая мочка без украшения. Перегар сшибает с ног.

— Кто вы, женщина, и что делаете в нашей квартире? — хихикает Алексей и получает от меня тычок в бок.

— Во-первых, это моя квартира! — хрипит существо. — Во-вторых, пошел вон! Мне воздуха не хватает! Откройте окно!

— А как нам не хватает воздуха в вашем присутствии, вы себе даже не представляете! — ржет Степанов и спешно ретируется в коридор – Иринка замахнулась на него кружкой.

— Не спрашиваю, как все прошло, по лицу видно! — ставлю перед сестрой стакан с шипучим антипохмелином. — Пей, болезная! Иначе до Нового года не выветрится.

— М-м-м, дай лучше яду!

— Сначала завещание на мое имя напишешь, а уж потом я тебя травить буду, — сажусь рядом. — Ир? Все так плохо, да?

Ирина Сергеевна грустно кивает:

— Да, все очень и очень плохо. Я его люблю. А он меня не любит. Вот и вся история.

— Хочешь, Лёша с ним ещё раз поговорит?

— И как ты себе представляешь разговор? Кто может Романа Николаевича Степанова заставить кого-то полюбить, ну?

— Ты не кто-то! Ты замечательная, красивая, умная, Ир!

— А любят дур, Кира. Дур любят. Молодых, длинноногих, с силиконовыми губами и попами. Понимаешь? Их легче любить. Поерзал на этой резиновой кукле, в сторону отодвинул, и никаких проблем, никакой душевной близости. А с умной общаться нужно, понимаешь? Умная, она же на лживые отмазоны не поведется, она ж… — сестра залпом осушила стакан с шипучкой, громко выдохнула: — У меня выходной. Жрать сами готовьте.

Каждый год в конце декабря нас с сестрой настигала какая-то волна отчаяния и невезения. Усталость ли это, особый подвид меланхолии или накапливается за двенадцать месяцев, а потом выстреливает?

Лёшка высовывается из-за угла:

— Я побежал, сладкая! Хочешь, заскочу в пиццерию и на ужин возьму с грибочками?

— Нет, я приготовлю что-нибудь.

— Кира, не поступай так с нами! Давай встретим Новый год без диареи!

— Степанов, я тебе сейчас нос откушу!

— Понял! Удаляюсь!

Опустошение. Вот что я сейчас чувствовала в нашей уютной кухне. Страх. Любовь. Надежду. Смесь горького и соленого, сладкого и кислого. Ладно, Кира, соберись!

В огромном продуктовом, до которого я доехала на автобусе, было малолюдно. Самый аншлаг начнется чуть попозже, и можно было не толкаться, а рассматривать полки неспешно и вдумчиво.

— Жулкина? Кира? — веселый женский голос раздается за спиной совершенно неожиданно

С тележкой, набитой довольно дорогими товарами, посреди прохода стоит моя одногруппница. Как ее звали? Оля? Лиля?

— Привет, — нейтрально отвечаю я. — С наступающим!

Но вежливо улыбнуться и сбежать не получилось, дама прижимает меня к полкам, отрезает пути к отступлению.

— Ничего себе, как ты изменилась! Была такая невзрачная, смешная! Я долго шла за тобой, смотрела. Думаю, та ли это толстуха, которая на физре с козла долбанулась, или нет! Блин, Жулкина, ты реально по-другому выглядишь!

— Такое ощущение, что тебя это злит, — отвечаю с самой ласковой улыбкой, на которую способна.

— Просто не ожидала, — одногруппница явно уловила иронию. — Но фигура прежняя, м-да. Фитнес, говорят, помогает.

— Странно, а тебе не помог!

— Хамка!

— Да, есть такое. Горжусь, наращиваю мастерство.

— Слышь, Булкина, мы тут решили старое вспомнить, все-таки пять лет после диплома. Чиркни телефончик, вызвоню. Кстати, платья твоего размера есть на рынке. Если нужно, могу подсказать номер павильона, он рядом с моим магазином.

— Спасибо, но мне не нравится, какие вещи ты там себе покупаешь! Тебе не идёт.

Оля-Лиля улыбается:

— Сука ты, Булкина. Но с тобой весело. Приходи, а то у нас каждый год одно и то же, всё те же лица.

— Я не аниматор, чтобы вас веселить. Пригласите клоуна! Пока!

— Слышь, Булкина, Фил в городе. Приходи, вспомните былое, видео поснимаете, а то старое до дыр уже засмотрели!

Больно. Мне всё ещё больно. Звон в голове и сухость во рту. Фил. Филипп Стрежинский. Мой первый мужчина и первая взрослая любовь. Первый удар наотмашь от жизни. Почему он возник сейчас? За что мне это?

Иду к кассе и вижу одногруппницу, с кем-то оживлённо говорящую по телефону. Сосет под ложечкой от нарастающей тошноты, и я забываю купить большую часть из составленного заранее списка. Очереди к двум работающим в огромном зале кассам тащатся со скоростью черепах, испарина покрывает лицо, по спине ползут отвратительные змейки пота. Почему не бросить все здесь и не сбежать? Нет, Кира, это твоя жизнь, никто не может тебе её портить. Никакие Оли, Лили и Филы.

Наконец выбегаю из стеклянных дверей с фирменным логотипом и хватаю ртом морозный воздух.

— Малыш? Объясниться не хочешь?

Слова пригвождают как булавка бабочку. Смотрю на Филиппа и вижу только размытое пятно. Дрожат руки.

— Эй! Тебе плохо что ли? — голос меняет тон. — Садись, подвезу! Гоша, возьми у нее пакеты! Да что стоишь, придурок?! Она сейчас в обморок упадёт! Давай, вот так, Кира, вот так, осторожненько! Нормально? Удобно тебе? Поехали! Куда скажу! Нет, за город. Да. Что это? А!.. Кира, у нас нашатырь есть! Нюхни…

Сквозь вату пробивается ровный звук мотора, разговор двух мужчин, телефонный звонок, какие-то адреса и названия лекарств. Начинают болеть руки. Опускаю глаза и вижу, что ногти впились в ладони с такой силой, что вот-вот брызнет кровь.

— Выпусти меня!

— Что? Оклемалась?

— Останови машину! Я выпрыгну!

— Нельзя здесь, мы на трассе. Да уймись ты! Никто тебя не тронет! Сдохнешь ещё... Доедем, я тебя врачу покажу, и езжай на все четыре стороны!

— Пожалуйста, молодой человек! Хотя бы вы помогите!

— Он на меня работает, Булкина, кончай истерить! Блин, столько лет прошло, а приемчики всё те же! Повторяешься, Кира!

Сотовый вибрирует в сумке, я достаю его и не сразу понимаю, кто звонит.

— Алло, Лёшенька!

— Кира… Ты где? — слышу, как Алексей настораживается, чует что-то. — Тебе плохо?

— Да, немного укачало в транспорте, но все хорошо, не переживай! — снова вру я и кожей чувствую, как ухмыляется Фил. Я его не сдала, я лгу своему мужчине. Слабая и трусливая дура!

— Степанов звонил?

— Что?!

— Сын Николая Степанова? У него акции ещё в наличии или на тебя все спустил?

— Какие акции?

— Перестань овцу из себя строить! Ты умудрилась подцепить сынка крутого чувака, это отличная работа, малыш! Но ты с ним не из-за его красивых глаз, хоть мне-то не ври! Думаешь, я не знаю, почему ты под меня легла, а? Деньги-денежки, Кира, только они тебе нужны. Вам всем только они и нужны.

— Если ты посмеешь меня тронуть хотя бы пальцем, я молчать не буду, Филипп. Я напишу заявление в полицию! Я в СМИ работаю, забыл?

— Это ты забыла, Булкина. Я акционер, и ты работаешь на меня. Ртом своим работаешь на меня, Кирочка! Оцени каламбур! И это, Степанову своему звони, пусть забирает тебя. Не стесняйся, здесь все свои, звони-звони! Мы с ним коньячку хлопнем, прошлое вспомним. Он же не за рулем сейчас, да? Да. Могу деньжат на такси подкинуть, мне не жалко для хорошего работящего человека. Ой! А что такое? Не хочешь звонить? Хм… Намек понял! Малыш, ты меня волнуешь!

Набираю эсэмэску Виктору Коссиге, пальцы путают буквы, тыкают мимо.

— Адрес диктуй! — набираю быстро, боясь, что телефон отберут. Хотя с чего бы?

— Какие высокие у вас отношения! Вау! Впечатлен, впечатлен! Ладно, коньяк с меня, раз уж обещал. А ты изменилась, Лилька права, ты стала такой смелой, Булкина.

Значит, стерву из супермаркета зовут Лиля. Ну, хоть в чем-то я не ошиблась.

Мы проезжаем сквозь оставшийся от некогда огромного леса небольшой ельник, сворачиваем на великолепное шоссе, смахивающее на взлетную полосу частного аэропорта, двигаемся мимо заборов, за которыми виднеются верхние этажи и крыши стильных коттеджей и особняков, подъезжаем к воротам. Снег убран до асфальта и уложен по сторонам от дороги в аккуратные валы. Въезжаем во двор. Красиво. Дом похож на декорации к какой-нибудь голливудской мелодраме про миллионера и Золушку.

— Малыш, выходи! Давай руку!

Мне всё ещё дурно, я пытаюсь встать на ноги, но помощью Фила приходится воспользоваться.

— Не торопись, вот так. Кира, нам только подняться на крыльцо, давай.

— Лид, это моя старая знакомая, ей плохо, организуй… не знаю… сладкого чая что ли?

Девушка в платье горничной срывается с места. Я опускаюсь в удобное кожаное кресло, обращенное к панорамным окнам, сквозь которые отлично виден великолепный заснеженный сад. Дрожат руки, колени, в груди вибрирует какой-то орган, и тошнота подкатывает к горлу.

— День, добрый, Олег, у нас тут вот… Кире стало плохо.

Филипп подводит ко мне мужчину лет пятидесяти с кожаным дорогим саквояжем в руках. Ни дать, ни взять земский доктор.

— Давайте-ка померим давление, Кира. Какое редкое имя. И вам очень идёт! Вы меня слышите?

— Да.

— Шум в ушах?

— Немного.

— Рабочее давление какое?

— Не знаю.

— Плохо, плохо, нужно знать! Так, все, сапоги ей расстегните и снимите, ноги на банкетку. Так.

Доктор пользуется старинным тонометром, не доверяет, видимо, новомодным аппаратам.

— Ну что, скакануло знатно! Такое раньше бывало? Вы расстроились? Испугались? Что предшествовало приступу?

Пожимаю плечами.

— Хорошо, вот это примите сейчас и минут десять посидите спокойно. Потом еще раз померим.

Я послушно запиваю крошечную таблетку водой, любезно поданной мне Лидой. Откидываюсь на спинку кресла, прикрываю глаза. Как ты так вляпалась, Кира? Постепенно выравнивается дыхание, перестают дрожать руки и ноги.

— Ну ты как, малыш? Если хочешь, можешь полежать, здесь несколько спален. Голодная? Да не молчи ты, блин! Доктор? Ей еще какие-то лекарства нужно дать? Доктор?

Мой мучитель выходит из гостиной и разговаривает с доктором, они подходят ко мне вдвоем, Олег снова измеряет давление.

— Неплохо, но еще таблеточку, пожалуй! Вот.

Снова послушно принимаю лекарство: мне нужны силы для побега.

— Где моя сумка?

— Ожила! Лид, принеси! Олег, спасибо, вот, возьмите!

Доктор, получивший несколько банкнот за визит, уходит. Горничная протягивает мне сумку и тоже испаряется.

— Мне нужно домой.

— Попозже поедешь. Окочуришься по дороге!

— Зачем ты привез меня сюда? Можно было просто вызвать скорую. Или так натерпелось похвалиться богатством? Никто уже не удивляется?

— Чего? Ты долбанулась башкой что ли, Булкина? Какое, на хрен, это богатство! Это так — дачка! Продать никак не мог, а потом решил оставить на память. Не люблю отели и проституток. А здесь Лидка. Следит за домом, готовит и подмахивает как богиня. Ол инклюзив!

— Мерзко.

— Да ладно! Чем она хуже тебя-то? Ты за деньги, и она за деньги. Плачу я хорошо, не жадничаю. Будет дальше стараться – квартирку куплю. Да, Лидок? – орёт Фил куда-то в пустоту огромного дома. — У меня к тебе предложение, Булкина. От которого ты не сможешь отказаться. Мы же хорошо понимаем, кто тебе платит зарплату? Понимаем! Хочешь её дальше получать и занять какой-нибудь уютный начальственный кабинетик? Молчишь? Не доверяешь?

— Не старайся, я уволюсь.

— М-да? Не хочешь карьеры? Жаль. Ну, тогда остается только кино.

— О чём ты?

— Брось, Кира. Понятно же, что Степанова ты терять не хочешь. А мы – смотри, как умеем! — Фил вытягивает руку со смартфоном в сторону и вверх, и я не успеваю выпрямится, как он делает несколько снимков. — Что можно подумать, глядя на вот такое фото? А? Смотришь, Булкина? Смотри-смотри, какая расслабленная у тебя поза, и глаза прикрыты. Гетера!

— Дурак ты, Фил. Фотография ничего не значит.

— Согласен. А видео? А? То самое? Оно у меня на нескольких носителях. Дрочу я на него в минуты вынужденного воздержания. Пусть и Алексей Николаевич полюбуется. Ты ведь ему не показывала? Нет? А зря! Очень, знаешь ли, заводит.

— А ты точно бизнесмен, Филипп? Разговариваешь, как шваль подзаборная. И никакой дом тебе статуса не добавит. Как был ублюдком, так ублюдком и остался!

— Ого! Зубы отрастила что ли? — Стрежинский ставит обе руки на подлокотники и нависает надо мной. — Малыш, я могу быть каким угодно, суть дела не изменится: я имею то, что тебе только снится! Захочу, и тебя иметь буду, Булкина. Цену назови.

В его глазах… тоска? Мне страшно, хочется вжаться в кресло до предела.

— Совсем спятил?

— Спятил… Как только тебя увидел, сразу вспомнилось всё, — колено Филиппа бесцеремонно втискивается между моих ног. — Ты ведь меня любила по-настоящему, одна ты. Все эти суки со мной только за деньги. А ты… — рука Стрежинского легко касается лица, и я вздрагиваю как от удара. — Ты настоящая, Кира. Живая, не надутая.