Глава 47.

47

- Мам, а кем можно быть на празднике?

Даша сидит в кровати, подперев щёку кулаком, и в глазах — горит настоящий, жадный до жизни азарт. Смотрю на неё и боюсь спугнуть.

- Кем угодно, зайка. Принцессой. Снежинкой. Зайчиком.

- А единорогом можно? Розовым?

- Можно, конечно.

- Тогда буду единорогом! - она хлопает в ладоши. - Только надо рог, и хвост, а ещё чтобы грива была разноцветная. Мам, ты сделаешь?

- Сделаю, - улыбка сама расползается по лицу, и остановить её нет никаких сил. - Только сначала завтрак.

- А праздник будет с ёлкой?

- Конечно. И с Дедом Морозом.

- А подарки будут?

- Обязательно.

Мысль о подарках, о ёлке, о чём-то нормальном, человеческом — греет изнутри. Новогодний праздник в центре состоится через неделю. Приглашение от заведующей, вручённое лично, с улыбкой: «Приходите обязательно».

Завтрак проходит под бесконечный монолог про единорогов. Про то, каким должен быть рог — золотым или серебряным. Про хвост — обязательно пушистый. Про гриву — розовую с сиреневым, потому что «так красивее». Киваю, поддакиваю, вытирая ей губы салфеткой.

Потом наступает привычная рутина — корсет. Липучки, затяжки, проверка каждого шва. Даша терпит, только морщится, когда ремень давит под рёбрами.

- Мам, а ты тоже наденешь костюм?

- Кем же мне быть?

- Феей. Или снегурочкой. Или… - она задумывается, - мамой единорога.

От такого варианта смеёмся обе.

В коридоре продолжаем. Коляска катится ровно, колёса шуршат по ковровой дорожке, а Даша всё не может остановиться.

- А если рог будет светиться? Можно ведь сделать так, чтобы светился?

- Можно. Возьмём гирлянду и приделаем.

- Настоящую гирлянду? С лампочками?

- Настоящую.

- Мам, а дядя Дима придёт на праздник? Он бы посмотрел на мой костюм.

Две недели молчания, натянутого, как канат, коротких сообщений, вежливых, как переписка с незнакомым коллегой.

- Не знаю, зайка. Может, придёт.

У поворота к процедурному крылу дорожка сужается, приходится притормозить. Даша продолжает что-то рассказывать про гриву, про то, что обязательно нужны блёстки, и что тётя Ира наверняка согласится помочь, в чём собственно не сомневаюсь.

Дверь уже до боли знакомая, с потёртой ручкой, с табличкой, которую видела сотни раз. Толкаю её плечом, вкатываю коляску внутрь — и застываю. Дима стоит у аппарата с планшетом в руке. Смотрит на нас — и на лице никаких эмоций.

- Дядя Дима!!! - вопль Даши бьёт по ушам. Она рвётся вперёд так, что коляска чуть не опрокидывается. - Вы вернулись! Вы вернулись! Мама, смотри, он вернулся!

- Здравствуй, мышка, - голос звучит тепло, но ровно. Он наклоняется к ней, и его улыбка — только для неё. - Как дела?

- Я так скучала! А вы болели? Сильно? Мама говорила, у вас температура была!

- Была. Теперь всё хорошо.

- А я единорогом буду на празднике!

- Отличный выбор.

Он выпрямляется и, наконец, смотрит на меня несколько секунд.

- Привет.

И на этом всё. Занятие начинается. И в нём нет ни капли того, что было раньше. Он работает чётко, профессионально, по протоколу. Каждое слово — по делу. Каждое движение — выверено. Улыбка — только для Даши. Только для неё голос теплеет, только для неё он наклоняется, поправляет крепления, говорит: «Молодец, мышка. Ещё разок».

- Дядя Дима, а вы придёте на праздник? Я хочу, чтобы вы увидели мой костюм.

- Посмотрим. Я постараюсь. - слова, которые ничего не значат.

Двадцать минут тянутся, как час. Каждое его прикосновение к Даше — чуткое, аккуратное, — а между нами — пропасть. Он не ищет взглядом. Не проверяет, здесь ли. И это ранит сильнее, чем хотелось бы признать.

«Что случилось? - стучит в голове. - Что произошло за эти две недели? Аня? Алиса? Или дело во мне?» Мысли мечутся, как загнанный зверь. Но не нахожу ни одной причины.

Занятие заканчивается. Он помогает Даше перебраться в коляску, поправляет плед, наклоняется к самому уху и что-то шепчет. Так, чтобы я не слышала. Даша хихикает, кивая. Смотрит на него с обожанием.

А потом Дима выпрямляется, оборачивается к медсестре, которая ждёт в дверях.

- Марина, отведите, пожалуйста, Дашу в палату. Мне нужно обсудить с Натальей Сергеевной дальнейший план лечения.

Медсестра увозит коляску. Даша машет рукой из коридора, и дверь за ними закрывается. А мы остаёмся вдвоём.

Он забирает планшет, что-то записывает, поправляет бумаги на столе. Как будто меня здесь нет.

- Пройдём в мой кабинет, - говорит, не поднимая головы. - Это займёт несколько минут.

- Хорошо.

Иду за ним по коридору. Шаги гулкие, спина прямая, плечи напряжены. Вижу его затылок, линию шеи, воротник халата. Хочется остановиться, схватить за руку, развернуть, спросить: «Что происходит? Почему ты ведёшь себя так, будто мы — незнакомцы?» Но продолжаю идти молча.

Он открывает дверь кабинета. Пропускает вперёд. Захожу — и слышу, как за спиной щёлкает замок. Разворачиваюсь — и упираюсь в его грудь. Он рядом. Ближе, чем позволяют правила, чем допускает этика, чем возможно.

И прежде чем успеваю что-то сказать, — его руки обхватывают мою талию, притягивают, и его губы находят мои.

Поцелуй — жадный, глубокий, отчаянный. Такой, будто мы не виделись год, а не две недели.

Первая мысль — оттолкнуть. Руки упираются в его грудь, решительно толкаю, но он не отпускает.

Вторая мысль — ударить. Пощёчина, или что-то резкое, отрезвляющее.

Пальцы сжимаются в кулак. А потом… потом что-то ломается внутри. Как плотина, которую подтачивали две недели, день за днём, час за часом. И вода — тёплая, живая, — сносит всё: злость, гордость, страх, недосказанность.

Кулак разжимается. Пальцы вцепляются в его халат, притягивая его ещё ближе.

Сдаюсь.

Поцелуй меняется. Становится медленнее. Глубже. Как признание и прощение одновременно.

Он отстраняется первым. Тяжело дышит, лоб упирается в мой. Глаза закрыты. А пальцы на моей талии дрожат.

- Соскучился, - выдыхает в губы. - Очень. Ты даже не представляешь как.

- Дим…

- Знаю. Знаю, что вёл себя как последний идиот. Знаю, что ты злилась. Имела право. - Он открывает глаза, и в них — столько всего, что сердце спотыкается. - Но нам нужно поговорить. Серьёзно.

- О чём?

Он отпускает меня на шаг, но недалеко. Так, чтобы видеть лицо. Запускает руку в волосы, отворачивается к окну, снова поворачивается. Нервничает. Он всегда собранный, спокойный — и нервничает.

- Мне неловко за то, что ты тогда пришла и увидела Аню. За то, что не предупредил. Не написал, что они приезжают.

- Дим.

- Просто послушай, пожалуйста. Я должен сказать это. - Он делает шаг ко мне, и берёт за руку. - Ты пришла ко мне домой, с лекарствами. А там — Аня. И ты не сказала мне ни слова упрёка. Ничего.

- Потому что это было бы глупо.

- Это было бы честно. А ты — промолчала.

- Потому что у всех есть прошлое, Дим.

Он замолкает. Смотрит на меня так, будто впервые видит.

Протягиваю руку, пальцами касаясь его губ. Медленно, как знак — молчи. Знаю, что хочешь сказать, но не надо.

- У всех есть прошлое. У меня — Артём. У тебя — Аня. Разница только в том, что с моим прошлым ты знаком давно. С твоим — знакомлюсь сейчас. И это нормально.

Он берёт мою руку, прижимает к губам, а потом поднимает глаза — и в них что-то меняется. Что-то тёмное, тяжёлое, злое.

- Артём приходил ко мне.

- Что? Зачем?

- Предлагал сделку. Артём отзовёт иск о лишении родительских прав, если ты откажешься от компенсации, доли. От всего.

- Что? Да как он может…

- Формально — может. Подать иск, давить, шантажировать. Он это и делает.

- Он хочет забрать Дашу?!

- Она ему не нужна. Он не хочет ответственности. Ему нужно только одно — чтобы ты отступила. И он мог жить спокойно. Без долгов, без обязательств, без тебя.

- А если…

- Никаких «если». - Его голос становится жёстче, но глаза — мягче. - Ты не пойдёшь у него на поводу. Слышишь? Ты хорошая мама, и суд это обязательно увидит. Тебе нечего бояться. Поняла?

- Дим…

- И ещё. - Он наклоняется, и его лоб касается моего. Дыхание — тёплое, ровное. - Что бы ни случилось. Что бы он ни делал и ни говорил. Я рядом. Слышишь? И откажусь ни от тебя, ни от Даши.

Слёзы подступают к глазам, и остановить их нет никаких сил.

- Почему ты не рассказал раньше?

- Потому что боялся. - Он вытирает большим пальцем слезу с моей щеки. - Думал, что если скажу — ты сорвёшься. Начнёшь паниковать и думать, что должна уступить. Ради спокойствия. А этого делать нельзя, понимаешь?

Но эмоционально уже истощенна, поэтому вместо ответа, прижимаюсь к его груди, и слушаю, как умиротворённо бьётся его сердце.