Глава 12. Разбор полётов

Тишина в кабинете длится только пятнадцать секунд, потому что потом со словами «можно?» к директору влетает и Чернова. Надо же, тётка тёткой, да ещё и на каблуках, а скорость развивает вполне приличную!

— Николай Алексеевич, прошу прощения, — слегка запыхавшись, выговаривает женщина, а после обращается уже ко мне. — Минаева, быстро в кабинет! Эти проблемы надо решать в классе, иначе вызовем твоих родителей.

— Давайте вызовем, — с лёгкостью соглашаюсь я. — Ничего не имею против того, чтобы они посмотрели в каких условиях их ребёнок получает образование.

Перевожу взгляд на директора. Тот молчит, но внимательно наблюдает и наверняка анализирует. В платном лицее недовольных родителей не должно быть априори, и это правило нельзя нарушать.

— Антонина Анатольевна, потрудитесь объяснить, что происходит?

— У девочки просто дефицит внимания, — невозмутимо пожимает плечами классный руководитель Лёли. — Вот и выдумывает проблемы на пустом месте.

Взгляд переходит на меня, и я получаю дозволение тоже высказаться.

— Я не считаю порчу моего и школьного имущества выдумыванием проблем. Содержимое рюкзака было облито соком прямо во время урока, пока я находилась у доски. И сделал это кто-то из учащихся одиннадцатого «А» класса, буквально под носом у педагога.

— Что можете сказать по этому поводу?

— То, что ничего не видела, а сок мог просто быть у девочки в рюкзаке.

Чернова снисходительно фыркает, словно я — пятилетняя патологическая лгунья. Поэтому я не дожидаюсь своей очереди в словесном пинг-понге, и сразу предлагаю:

— Тогда давайте не будем голословны, а просто попросим посмотреть записи с видеокамер.

Тишина в кабинете стоит недолго, директору и Черновой моё предложение не нравится.

— Для того, чтобы получить записи с видеокамер, нам понадобится разрешение свыше, — уточняет Николай Алексеевич, но я только пожимаю плечами.

— Никаких проблем. Мне как раз уже есть восемнадцать, а значит могу подать заявление в полицию. А чтобы то не затерялось в процессе перехода к вам, продублирую его… да куда угодно: в прокуратуру, администрацию президента, на телевидение. И в итоге я потеряю время, а лицей — репутацию.

— Минаева, ты что себе позволяешь! — начинает было Антонина Анатольевна, но взмах руки останавливает поток речи. — Надумала угрожать и торговаться?

— Хорошо, давайте пойдём навстречу… Минаевой, верно? А пока я связываюсь со службой безопасности, пригласим её родителей.

Чернова смотрит на меня волком, но и злорадства во взгляде тоже в избытке. Интересно, до какой стадии нужно дойти, чтобы настолько ненавидеть собственного ученика? Или это её племянница так настроила?

Директор делает звонок системному администратору, как я понимаю, и уже через пару минут на экран при помощи удалённого рабочего стола выводится запись с только что прошедшего урока. Моё учебное место видно плохо, однако в тот момент, когда я как раз переписывала пример из книги, со своего стула поднялся один из учеников и на цыпочках прошёл вперёд. Разумеется, его видел весь класс помимо меня. Да и как не заметить, ведь это был Толенька — упитанный и плохо воспитанный мальчик, крепкий троечник, не хватавший звёзд с небес. Но самым примечательным было то, как демонстративно отвернулась Антонина Анатольевна, вставая прямо за моей спиной.

Мальчишка достигает моего места в несколько шагов, а после демонстративно вытаскивает из кармана пакетик с соком. По лицу Черновой я вижу, как же ей хочется стукнуть себя ладонью по лбу, потому что из-за глупого позерства хулигана теперь понятно, что он задумал. Но класс молчит, и содержимое пакетика выливается аккурат на вещи Лёли.

— Итак, что скажете, Антонина Анатольевна? — интересуется директор, поджимая губы.

— На камерах же видно, что я не могла остановить действия мальчика, ведь сама была занята уроком.

Такая себе отмазка, но взрослые и учителя у нас ведь априори правы?

— Но вы же видели, что он поднялся со своего места.

— Иногда дети действительно встают: ручка могла закатиться, или в туалет хотят. Их в классе двадцать пять, и я ведь не могу уследить за каждым.

Николай Алексеевич кивает — объяснение его полностью устраивает. С другой стороны, я что, рассчитывала на быструю победу? Чернова работает здесь годами, а Минаева пришла пару месяцев как, к тому же ученицей.

— И я считаю, что на первый раз мальчика можно и простить, не ставя в известность родителей.

А вот это она добавляет зря, ой зря…

— То есть, порчу чужих вещей вы не считаете серьёзным проступком? — уточняю, не спрашивая разрешения. — Умышленную порчу, между прочим.

— Это просто детские шалости, Минаева, и ты тоже не без греха, — Чернова смотрит на меня очень сердито, ведь я не только рушу репутацию класса и её, как руководителя, но и взяла моду пререкаться. — Толик — положительный и спокойный мальчик.

— Значит можно быть просто спокойным и положительным, и к тебе идут навстречу? — не обращаю внимание на угрозу, потому что не испытаваю страха перед Лёлиным прегрешением — я его и вовсе не знаю. — И не нести никакого наказания. Тогда почему не получаю поблажку я? За два месяца в лицее я приношу учебному заведению второе место по олимпиаде по информатике, мою работу по вероятности и статистике, пройденную онлайн, отмечают высшим баллом, я делаю отличные презентации и поднимаю рейтинг класса, и лицея заодно. Но почему-то даже не заслуживаю компенсации за то, что мои учебники испортили, и мне придётся покупать новые, чтобы вернуть их школе.

— Сбавьте градус накала, юная леди, — директор одёргивает меня весьма строго, но я прекрасно понимаю, что делает это исключительно для соблюдения дисциплины. Он и не собирается вставать на сторону непонятного и безызвестного Толика. — Антонина Анатольевна, ситуация сложная, вызывайте родителей и этого мальчика тоже. Будем решать проблемы сразу, раз уж вам на такое не хватает… компетенции.

Мне показалось, или Чернову слегка прибило к земле? Суровая у этого мужчины аура, не зря сидит на своём месте.

— Я… Родители мальчика сейчас на работе, и прийти не смогут. И я считаю…

Что там считала руководитель, мы так и не узнали, потому что в кабинет директора после короткого стука буквально влетает мама Лёли.

— Здравствуйте, — выдыхает женщина, которая явно поднималась по лестнице бегом. — Я — Елизавета Минаева, мама Лены. Что-то случилось, что вы меня вызвали, отправив сообщение в общий чат?

Закусываю губу изнутри, потому что мне становится отчаянно стыдно. Стыдно за внешний вид Лизы, располневшей и неопрятной, которая была вынуждена собираться впопыхах. Стыдно за Чернову, которая считает возможным одного родителя вызвать так, что этот позор становится достоянием всего классного чата, но при этом не рискует побеспокоить другого. Стыдно за Лёлю, потому что она наверняка косвенно причастна ко всему этому, и намёки мегеры только подтверждают мою теорию. И, разумеется, за себя, потому что совершенно не понимаю, как на всё это реагировать. Особенно когда меня даже не собираются воспринимать, как равную.

— Ваша дочь опять показывает скверное поведение, — тут же заявляет Чернова, смотря на родительницу очень строго. — Сейчас вот подняла бучу из-за недоразумения, и даже пришлось идти к директору.

А ничего, что это я сама сюда пришла?

— Госпожа Минаева, — слово берёт директор, недовольно зыркнув на подчинённую. — На прошлом уроке вашей дочери налили в рюкзак сок. Она пришла ко мне за справедливостью, как я понимаю, и теперь только от вас зависит, пустим ли мы это дело в ход, вызывая родителей мальчика и договариваясь о компенсации, или простим. На первый раз, как нам обещают.

— Ой, конечно простим, — тут же тараторит мама Лёли, явно напуганная. — Сок — это ведь ерунда, правильно же? Главное, что все живы и здоровы.

— Мама! — я не выдерживаю окрика. — Ты хоть понимаешь, что после твоих слов мальчишку даже не накажут, а мы обязаны будем выплатить из своего кармана полную стоимость пяти учебников и рабочих пособий?

— Лёля, не кричи, — Елизавета тут же одёргивает меня, и опасливо смотрит на учителей. — Дома поговорим.

— То есть, я правильно понимаю — вы не будете поднимать вопрос о наказании?

Директор спрашивает вкрадчиво, словно разрешая одуматься в последний момент. Само собой, ему меньше всех нужны скандалы в стенах лицея. Но даже он должен понимать, что когда лучшую ученицу класса обижают, это не сможет пройти бесследно.

— Конечно, — Лиза опять тараторит. Она боится находиться здесь, хотя из нас двоих взрослая именно эта дама. — Всё в порядке, там же просто сок.

Я медленно закрываю глаза. Ощущение, что только что меня предали, заполняет каждую клетку моего организма и души. Как это вообще возможно? Почему всё повернулось именно таким образом? И неужели Елизавета не понимает, что только что унизила собственную дочь?

— Мы можем идти? — уточняет мать Лёли, и мне приходится опять вернуться в мерзкую реальность.

— Вы — да, а вот у девочки вроде как ещё урок, — отвечает Николай Алексеевич. — Всего доброго.

— До свидания, — Елизавета поскорей ретируется из помещения, но не забывает при этом сердито посмотреть на меня.

— Ну что, Минаева? — еле слышно интересуется у меня Чернова. — Добилась своего?

Вы даже представить себе не можете, как же много я хотела бы сказать этой женщине. Вообще всем, кто находился в этом помещении, да и не только им. И плохо понимаю, какие чудеса выдержки заставляют меня держать рот на замке и просто молча покинуть кабинет директора. Или это не чудо было, а заурядное отчаяние?

Разумеется, когда мы возвращаемся в кабинет, от урока остаётся от силы минут двадцать, но вряд ли кто-то оказывается опечален этим событием, включая саму классную даму.

Одноклассники Лёли нехотя разбредаются по местам, и я почти сразу нахожу взглядом того самого Толика. Мальчишка смотрит на меня победным взглядом, и словно молча интересуется, что же могу я ему сделать. И знаете, это становится для меня последней каплей. Красной тряпкой для быка.

— Ну что, доволен собой? — интересуюсь у Анатолия прохладным тоном.

— Минаева, сядь на место, — пытается встрять Чернова, но мне не до неё. — Или тебе мало одного представления в кабинете у директора?

— Гордишься тем, что сделал? — продолжаю, потому что плевать хотела и на эту мегеру, и на камеры. — Герой, что тут ещё сказать.

— А ты — стукачка, — тут же фыркает мальчишка. — Шуток не понимаешь, чуть что сразу бежишь докладывать.

— Я — стукачка, ты — герой, — пожимаю плечами. — Молодец, не побоялся выступить втихую против девчонки, что меньше тебя раза в полтора. Это ведь даже круче, чем если бы пошёл на носорога с голыми руками!

В классе слышатся смешки, но в этот раз они обращены не ко мне.

— Уверена, об этом подвиге обязательно нужно рассказать.

Мальчишка сдвигает брови — не нравится ему становиться объектом насмешек. Не привык к такому «положительный Толик, крепкий троечник».

— И кому пойдёшь стучать на этот раз? — с вызовом интересуется он. Интересно, классный руководитель здесь для украшения сидит, или она уже вытащила попкорн? — К директору ходила, теперь к моим родакам побежишь?

— Зачем? — напоказ удивляюсь я. — У них было восемнадцать лет, чтобы воспитать такого обалдуя, как ты. Дальше уже бесполезно. Другое дело… — присаживаюсь на краешек своей парты, лицом к классу — всё-таки удобно, что она самая первая. И якобы в задумчивости постукиваю указательным пальцем по губам. — Другое дело, поколения будущие.

Меня пока не понимают, но от школьников я ничего другого и не ждала. Это ведь дети, со своими незрелыми сознательностью и осознанностью. Но как раз благодаря ней я могу продолжить своё шоу.

— Знаешь, я не отрицаю, что возможно когда-нибудь ты женишься на какой-нибудь отчаявшейся девушке, у которой не будет претензий и иных перспектив, — говорю, а фоном опять тихие смешки. Толпе всё равно кого задирать. Единственное, что важно — шоу и свежая кровь. — Возможно бедняжка даже родит тебе детей. Про мальчиков ничего сказать не могу, но дочки… Маленькие принцессы, очаровательные и милые. Они будут заливисто смеяться и лепетать «папочка» с нежностью и любовью. Дочка может обнимать тебя крепко, но при этом очень ласково, и ты готов весь мир положить к её ногам, потому что ты — папа, а это не пустой звук.

А вот теперь никто не смеётся. Они могут не понимать, о чём я, но интонация и тембр голоса делают своё дело. Я это умею — завораживать и заставлять слушать меня, притом так, чтобы не только услышал, но и задумался.

— Особенно девочки чудесны лет в восемь-девять, потому что уже вполне осознают всё, что происходит вокруг них, но при этом по-прежнему считают папу всемогущим. Самым сильным и справедливым героем, до которого далеко бэтмену и человеку-пауку. И когда размышляют в своих детских мечтах о своём будущем принце, то так или иначе там будет проскакивать мысль «как мой папа». Ну что, Толя? Представил весь груз свалившегося на тебя счастья?

А Толя молчит, и только морщит лоб. Сложно даются крепкому троечнику подобные мыслительные выкладки.

— А теперь представь, каково будет этим очаровательным малюткам узнать, что их герой, любимый и обожаемый папочка, был низким и подлым… даже не хулиганом — ничтожеством. И главный его подвиг — унижение девочки, которая его младше и меньше, притом не потому, что эта девочка что-то ему сделала, а чтобы снискать минутной славы. Готов к такому будущему, Толенька? — спрашиваю это с совершенно нечитаемым лицом и нейтральным голосом, потому что равнодушие пугает гораздо сильнее, чем гнев. — Поверь, я смогу дождаться нужного часа, потому что очень, очень терпелива. А ты?

Тишина в кабинете стоит несколько секунд такая, какой не в состоянии добиться даже Чернова. А мальчик смотрит на меня непонимающим взглядом, и это нормально. До него дойдёт намного позже.

— Ох, но что это я? — всплёскиваю руками, словно только что опомнившись. — Антонина Анатольевна, как же так! Почему ж вы позволяете мне так долго отнимать время у класса?

Усаживаюсь на своё место и демонстративно вытаскиваю из рюкзака залитый соком учебник по геометрии. Он на весь класс пахнет смесью тропических фруктов и дешёвой химии, будто ужаснейший освежитель воздуха для туалета, но мне даже нравится такой эффект. За моей спиной волною начинают проходить различной степени едкости комментарии, но далеко не я в них играю главную роль. А то, что с парты Толика я то и дело слышу «идиотка» и «шуток совсем не понимает, психованная», изливается, словно бальзам на душу, ведь мальчика никто, совсем никто не поддерживает.

Конечно, мысленно я тут же извиняюсь перед ребёнком. Возможно, мне не стоило давить его психологически, но я не железная. Никто в мирке Лёли не поддержал её, никто не помог в поисках справедливости. Но сейчас эти детишки хотя бы будут знать, что им могут дать отпор. И что любая выходка не останется безнаказанной, а одноклассница не боится прослыть ябедой и доносчицей, зато готова отвоёвывать нормальную жизнь, вгрызаясь в обидчика зубами.

Как там проходил остаток урока я даже не помню — не до того было. Ощущала ли я удовлетворение от произошедшей стычки? Нет, разумеется. Восторжествовала ли справедливость? Тоже нет, потому что этот шутник возможно позже и получит своё кармическое наказание, если вовремя не додумается извиниться, но учебники уже не спасти. Как и репутацию семьи Минаевых. Мелочный папаша, вечно торгующийся за каждую копейку, перепуганная мать, и дочь, подушка для битья — именно такими их видят окружающие. Такое себе комбо…

Домой возвращаюсь совершенно без сил. Бросаю рюкзак прямо в коридоре и молча иду в ванную. Мы с Лёлей на взводе, и я не вижу ни одной причины, почему обязана сдерживаться. Поэтому закрываюсь на замок, сажусь прямо на коврик у раковины и захожусь в болезненных рыданиях.