Глава 19. На круги своя

Это случилось внезапно, как Стас и предсказывал. Р-р-раз — и вот я уже помню абсолютно всё, что отложилось в своё время в воспоминаниях нашей клиентки. Вовремя, конечно, нечего и сказать…

Вспомнила, как маленькая Лёля тискала перед сном резинового зайчика. Как удивилась, увидев сморщенный замотанный комок — младшего братика, и что в выписной комнате роддома было жарко, а Лёле хотелось в туалет. Поняла наконец, почему был удалён тот самый электронный дневник: девочка до этого делилась с виртуальными друзьями, которые оказывается у неё были, планами о том, как она пригласит в кино первого красавчика класса. И стыдно нашей клиентке стало даже не столько за ту историю с ключами — девочка и сама понимала, что попала в ловушку и её теперь сделают изгоем те, кому она весьма опрометчиво доверилась. Нет, просто малышка переживала, как рассказать тем людям, которые её поддержали, что никакого продолжения истории не будет. Вот и предпочла удалить виртуальный дневник, оборвав все средства связи с собой.

Короче, удачно я сходила почистить зубы после торта, ага. Но теперь могу смотреть на отражение в зеркале уже иным взглядом, а заодно оценить, что сделала верно, а что — не очень.

— В принципе, приемлемо, — говорю я отражению. — Конечно, с Черновой мы ничего так и не сделали, но не будем мелочными.

Обидно, когда взрослый, который должен был бы стать рефери в споре между подростками, не просто встал на сторону одного из них, но очень может быть, ещё и инициировал саму стычку. Антонина Анатольевна была действительно отличным сильным математиком. Педагог из неё получился, конечно, средний, но дети неизменно показывали на экзаменах высокие результаты. И она из года в год вкладывала в умы родителей, что всё это исключительно её заслуга. Мол, не будете держаться за место в классе и лицее — ничего не достигните. И вдруг появляется обыкновенная девчонка, даже не из элитной школы, и безо всякого кураторства со стороны Черновой показывает такой уровень знаний, что женщина в ужасе. Так ещё и повадилась подсказывать отстающим ребятам, и те порой обращались за объяснением не к ней, классному руководителю, а к сопливой девчонке! Это был серьёзный удар по рейтингу математички, хотя как по мне, больше надуманный. Гении вообще появляются у нынешнего поколения то и дело, не стоит так акцентировать на этом внимание. Однако Чернова всё приняла слишком близко к сердцу, и бедной Лёле стало не позавидовать…

Но, повторюсь, не будем мелочными. Для Антонины Анатольевны само существование Лёли — уже нехилое такое наказание. А если девочка и вправду проигнорирует выпускной, показав этим, что атмосфера в хвалёном лицее такая себе, то можно сказать, и отомстили.

— Мам! — прошу, когда выхожу из ванной. — А можно я пойду немного погуляю?

— С подружками? — удивляется женщина, которая как раз пыталась отловить Алиску для сна. В принципе, чем меньше народу в доме, тем для неё должно быть лучше.

— Нет, сама.

Поднимаю наушники на уровень глаз, и этим словно показываю, что, как и матери периодически, Елене тоже нужна перезагрузка от семьи.

Прощаюсь с родителями клиентки, ерошу лохмы Петьки, напоминая, чтобы подумал о карьере репортёра, и выхожу на улицу. Дожидаюсь нужного транспорта, сажусь в маршрутку, которая к счастью почти пуста, но вот наушники не вытаскиваю. Вместо прослушивания музыки я устраиваюсь в конце салона, вытаскиваю телефон Лёли и начинаю набирать текст письма, которое придёт к ней этим вечером, перед сном. И первые слова, которые печатаю, получаются: «Лёленька, запомни, ты — самая главная ценность, которая когда-либо будет в твоей жизни. И ты прекрасна».

Просто несколько маленьких советов от взрослой женщины к девочке-подростку. Прислушиваться или нет — это только её право, но мне бы хотелось рассказать ей о некоторых вещах.

Немалых усилий стоит не размахнуться на поэму, и я едва не пропускаю нужную остановку. Путь до лаборатории привычный, и я сейчас испытываю волнение и предвкушение одновременно. Мне очень хочется вернуться домой, к своей девочке. Обнять её и поговорить. Но сделать это, разумеется, страшно, как и всё неизвестное, но от чего зависит твоя жизнь.

Перемещение проходит в штатном режиме: я просыпаюсь второй, после клиентки. Лёленька меня и вправду выше, но всё равно умудряется снизу вверх смотреть своими огромными и немного напуганными глазами. А, точно. Раз я не имела доступа к её памяти, то и она не осознавала моих собственных эмоций. К тому же девочка не помнит тех событий, которые произошли между последним пробуждением с утра и возвращением души, и обычно мне приходится пересказывать клиентками события последнего утра, а то и целого дня. Но сперва я собираюсь сделать кое-что другое.

Встаю напротив Леночки Минаевой, улыбаюсь как можно мягче и аккуратно спрашиваю:

— Лёля, а я могу тебя сейчас обнять?

Мне это позволяют кивком, и кажется даже испытывают от этого облегчение. Во всяком случае, девочка вжимается в меня весьма доверчиво, и слушает, как я шепчу ей, что она большая молодец, и что мы справились.

А потом был, разумеется, чай. Мятный, а вы как хотели! К тому же, мне ведь нужно пересказать Лёле всё, что происходило сегодня после пробуждения — тот промежуток времени, который не подгружается клиенткам. Девочка слушает меня очень внимательно, и больше всего её удивляет не реакция одноклассников, а то, что твёрдый троечник Толик собирался отдать ей целую тысячу рублей.

— Да он же за бесплатный пирожок на любую глупость пойти готов! — ахает Лёленька, качая головой. — Боюсь, случилось что-то действительно серьёзное…

— Скажи, а ты всегда так грамотно разговариваешь и не используешь сленг?

На самом деле, до меня только сейчас доходит, как глупо я могла засыпаться. Молодец, Мира, отличный специалист! Но дело в том, что половину молодёжной речи я элементарно не понимаю, как в своё время наши родители с трудом продирались через дебри «кросафчег», «чикса» и «превед». Это нормально, но вот резкую смену манеры общения подростка родители заметили бы моментально, насколько бы загружены проблемами ни были. Проблем бы не возникло, обладай я памятью Лёли и доступом к её любимым словечкам. Ну или вот сейчас, когда выяснилось, что девочка строит свою речь очень корректно с точки зрения русского языка.

— У меня же брат младший, — детка пожимает плечами. — Привыкла контролировать себя. К тому же я не так уж и часто общаюсь с ровесниками.

А вот теперь глазки погрустнели, носик опустился. Но ничего, проблема-то решаема — надо просто набраться терпения. Но у меня к Елене Минаевой остался ещё один вопрос. И он — личного плана. Для меня личного.

Отправляю Стаса погулять с полчаса, а сама наливаю нам с Лёлей по ещё одной кружечке чая с печеньем.

— Детка, скажи, а я могу обратиться к тебе с просьбой?

— Ко мне? — девочка распахивает свои глазки в удивлении. — А какой?

— Мне очень нужен твой совет. Понимаешь, — немного печально улыбаюсь я, — у меня есть дочка. Она помладше тебя, но тоже очень хорошая девочка. И в своё время, пускай и по другой причине, но попала в ситуацию, схожую с твоей. Во всяком случае, я так думаю…

— Ваша дочь была изгоем?!

— Практически уверена в этом, — киваю. — Что ещё хуже, над нею издевались из-за меня. Скажи, могу я попросить твоего совета? Мы немного повздорили перед тем, как я принялась за твой заказ, и теперь мне очень нужно найти правильные слова, чтобы извиниться. Поможешь?