Глава 7. Союзник?

Утро среды отличалось от вторника хотя бы тем, что Алиса спокойно провела ночь и не разбудила меня в пять. Какое же это оказывается счастье, дрыхнуть аж до семи тридцати!

Штаны я, кстати, реанимировала от клея при помощи жидкости для снятия лака и дальнейшей ручной стирки в воде с уксусом. Ткань спокойно пережила все эти пытки, но, разумеется, не успела досохнуть, так что ищу альтернативные варианты. Запасные Лёлины штаны оказались более тонкие, но это всё равно лучше, чем юбка и перспектива порвать колготки. Интересно, а гольфы у девочки имеются? Их, и шортики под юбку — было бы отлично.

— Лёлька-полька, дай печенье, — ноет Петя, замедляя и без того затянувшийся выход из дома. — Иначе нажалуюсь маме, что ты меня обижаешь.

— Тогда я тебя стукну, чтобы отхватить хотя бы за дело.

Мальчишка сдвигает брови, но к моему печенью руки больше не тянет. Зато стоило главе семейства отвернуться, вытаскивает из общей коробки сразу два и засовывает в рот. Ну вот что ты с ним будешь делать?..

За прошедшую ночь лицей не стал дружелюбнее ни на йоту, а одноклассники по-прежнему игнорируют нас с Лёлей. Я пробегаюсь взглядом по ребятам, отмечая, что те, которых вчера позиционировала как нейтрально настроенных, и сегодня явились на занятия. Значит надо брать быка за рога и вызнавать правду-матку. А где люди становятся максимально словоохотливыми? Правильно, в столовой.

Вчерашний приём пищи я пропустила, потому как измазанные в клее штаны не слишком располагают к расхаживанию по школе. К счастью, у Лёли в рюкзаке обнаружилась конфетка, и до дома я худо-бедно, но дотянула. Однако сегодня протопала в столовую вместе со всеми, заодно рассматривая, какие здесь заведены порядки.

Наличка и банковские карты почти во всех учебных заведениях под запретом, и школьники расплачиваются за обеды теми средствами, которые родители закинули на карту-пропуск. У Лёли он, разумеется, был, но я сильно сомневалась, что родители оплачивали девочке комплексный обед. И дело даже не в деньгах — просто заказывать меню приходится за три дня, а для вечно занятого Петра и рассеянной Елизаветы подобное было бы настоящим геморроем. Остаются два варианта: готовить ребёнку с собой, либо перекидывать деньги, чтобы купил что-то в буфете. Нюше я каждый день готовила и выдавала ланч-боксы, так как она с детства имела плохой аппетит и весьма скептически относится к школьному меню. Разумеется, если речь не о пирожках с сыром или ватрушках. Но Лёле готовить некому, и потому я быстро набираю в мессенджере сообщение:

«Мам, привет. А у меня на карточке есть деньги для буфета?».

А то совсем неловко получится, если застопорюсь у линии касс. Ответ, кстати, приходит достаточно быстро.

«В понедельник же пятьсот рублей переводили! Ты что, успела всё протрынькать?»

Ну хвала небесам.

«Нет, просто у кого-то передо мной карточку заклинило, вот и решила уточнить на всякий случай».

«Ну ну…»

Убираю мобильный в карман и присматриваюсь к ценнику в столовой. Пятьсот на неделю — это около восьмидесяти рублей в день. Негусто, но и не совсем ноль, поэтому останавливаю выбор на пирожке с картошкой и сладкой булочке. Вот вам и причина мелких прыщиков на личике, но особой альтернативы у Лёли нет.

Прибавив к этому заказу компот, усаживаюсь за столиком рядом с девочкой с короткой стрижкой. Она не смеялась вчера над моим внешним видом, когда я расхаживала по лицею с засохшим клеем на попе, и потому автоматически оказалась занесена мной в список потенциальных поставщиков информации. Но стоило поставить кружку, как одноклассница подхватывает свою тарелку и переходит за другой столик. Неприятненько, конечно, но подозреваю, дело тут не в её отношении к Лёле — просто за разговорчики с изгоем недолго и самой получить похожий статус. А кому это нужно накануне выпускного? Верно, никому. Поэтому подсаживаться к кому-то ещё даже не пытаюсь, а просто вытаскиваю из пакета первый пирожок.

Мысли лениво перетекали из пустого в порожнее, и я раздумывала, не подловить ли ту же девчонку в туалете, когда внезапно пульс мой увеличился, а ладошки стали потными. Честно, я даже подумала, не начался ли у нашей клиентки приступ синусовой тахикардии, но три секунды спустя до меня дошло, что причиной столь бурной реакции организма был парень. Кажется, тоже одноклассник Лёли, но вчера я просто не обратила на него внимания, так как он не был в числе задир.

Делаю глубокий вдох и беру полный контроль над эмоциями клиентки. Выдох, и я готова рассматривать мальчишку уже повнимательнее. Не явно, разумеется, а то мало ли что.

Высокий и широкоплечий. Могла бы поспорить на свою плюшку, что он либо в школьной сборной по волейболу, либо занимается борьбой. Ну в крайнем случае футбол, потому что это нынче модно. Что дальше? Мордашка в принципе смазливая, ну да каким ему ещё быть в столь нежном возрасте. О, прыщей почти нет! Ну всё, причина влюблённости Лёли мне почти ясна, как и грядущие последствия. Подозреваю, девочка ночами тайком вздыхает по симпатичному однокласснику, но вряд ли когда-нибудь рискнёт признаться. С другой стороны, первая любовь почти всегда безответная и выдаётся нам судьбой просто чтобы подготовиться к будущим зрелым отношениям. Единственная разница — возраст: кто-то влюбляется ещё в детском садике, сидя с объектом обожания на соседних горшках, а кто-то дозревает только к старшим классам школы. Есть, правда, и такие уникумы, которые умудряются впервые влюбиться в возрасте за двадцать, но это скорее исключения из правил, и нас с Лёлей не касаются.

Разворачиваю вторую булочку и беру в руки компот. Мой интерес полностью удовлетворён, и больше в сторону мальчишки даже смотреть не собираюсь. Смысл? Я-то ведь не Лёля. Но стоит поднести стакан к губам, как получаю сзади толчок такой силы, что только благодаря собственным рефлексам компот оказывается на столе, а не на моей блузке.

— Ой, — слышу девичий голос за своей спиной, но в нём ни капли сожаления. — Надо же, какая я неловкая… Или это скорее Минаева у нас неуклюжая, как медведь?

Я оборачиваюсь и убеждаюсь, что там кого-то из вчерашней компашки. Смотрю на двух девочек спокойным взглядом. Устраивать разборки? Да я вас умоляю! Компота, разумеется, жалко, но время для ответного хода ещё не пришло. Так что спокойно доедаю булку и только после этого иду к буфетчице за тряпкой. Смешки меня, разумеется, преследуют ещё долго, но мне на них по-прежнему плевать.

Уроки проходят спокойнее, чем вчера. Видимо обидчики Лёли посчитали, что инцидент в столовой оказался исчерпывающим, а может задумали что-то на время после уроков. Даже математичка удостоила меня разве что презрительного взгляда, и я уже почти полностью расслабилась, размышляя как бы выцепить после уроков короткостриженую девочку. Как же её зовут? Настя? Катя? Блин, хоть бы к доске девчушку вызвали, что ли… Но вместо этого на последнем уроке я слышу фамилию своей клиентки.

— Минаева, а тебе за домашнюю работу я вынуждена поставить «два».

Я даже замерла на мгновение. Домашка? По литературе? Но там ведь было злосчастное эссе на двести пятьдесят слов, и я его точно написала. Возможно не на твёрдую «пять», но двойки там не должно было быть точно.

От задних парт опять звучат смешки, и восстановить справедливость хочется особенно остро. Да и мне самой элементарно обидно, ведь эссе я писала честно и несмотря на безумные условия труда.

— Наталья Васильевна, — тяну руку, радуясь, что запомнила имя преподавателя. — Подскажите пожалуйста, что с моей работой не так.

Конечно, это было нахально со стороны ученицы, потому как такие вещи оспаривают уже после уроков. Но как-то мне не хотелось, чтобы в табеле успеваемости Лёли появилась двойка, пускай даже временно. Возможно, этого не хотелось и самой учительнице, потому что со вздохом, но она всё же соглашается на ответ.

— Минаева, ты ведь нормальные сочинения раньше писала. Но то, что сдала в этот раз… Если не хватило времени, то лучше бы честно призналась перед уроком, а не просила написать кого-то вместо тебя — родителей, либо искусственный интеллект.

Чёрт… Это действительно было моей промашкой. Толковый учитель запросто сможет отличить работу ученика не только по почерку, но и по манере написания. А не имея в рукаве такого козыря, как воспоминания клиентки, писала я так, как умела.

— И ладно бы просто передрала из интернета, как Иванов и Сметанкин, — строгий взгляд учительницы на соседний ряд. — Но нет, работа индивидуальная и сильная, вот только выше двойки за неё поставить не могу.

Наталья Васильевна потянулась было к компьютерной мышке, когда я поднимаюсь со своего места и говорю весьма импульсивно.

— Мне никто не помогал, и эссе писала я сама.

— Минаева, сядь, — морщится женщина, но я же вижу, что она и сама колеблется, не желая портить отличнице табель. А значит, у меня есть шанс. — Не срывай мне урок, двойка есть двойка. Потом пересдашь, так уж и быть.

— Эссе писала я, — повторяю упрямо, даже не подумав усаживаться. Кажется, в спину мне прилетел маленький шарик из бумаги, но с этим тоже разберусь потом. — И могу это доказать.

— И как же? — хмыкают мне в ответ.

— Дайте мне задание. Любое, на ваш выбор, и я напишу ещё одно эссе здесь и при вас.

В кабинете воцарилась тишина, и даже смешки на «камчатке» прекратились. Заявление было весьма смелым, особенно для той, над которой и без того издевались. Но что бы ни представляла из себя Лёля, унижать её успехи в учёбе я не позволю.

— А почему ты решила, что я разрешу тебе тратить время урока на что-то подобное? — интересуется Наталья Васильевна, смотря на меня очень и очень внимательно.

— Но ведь вам и самой интересен результат, — а вот я улыбаюсь. Не широко, но весьма открыто. Мне нечего бояться, потому что в успехе уверена. — И вы ничего не теряете: материал за сегодня я могу изучить и самостоятельно.

Опять по кабинету прошла волна шепотков, но на этот раз они были не с издёвкой. А учитель сперва задумчиво смотрит в сторону, а после обращается ко мне.

— Надо же, — тянет она, и потирает переносицу. — Какая дерзость со стороны обычной старшеклассницы, да ещё и проучившейся тут без году неделя.