Глава 8. Спор и добывание информации

— Не думаешь, что для тебя это слишком смело? — продолжает Наталья Васильевна, но мы обе уже знаем, каков будет её ответ.

— Зато нескучно.

Я смотрю спокойно и доброжелательно, и женщина наконец кивает.

— Ладно уж, Минаева, садись. Бери двойной листок. Задание на мой выбор, говоришь?

Не отвечаю. Просто киваю, ожидая вердикта.

— Тогда напиши-ка мне ещё одно эссе, но на этот раз по другому произведению. К примеру… — короткая пауза, учитель постукивает кончиком карандаша по губам. — Как насчёт Солженицына? Мы как раз не успели уделить время такому замечательному произведению, как «Архипелаг ГУЛАГ». Ты ведь читала его летом?

Лёля, разумеется, читала абсолютно всю школьную программу, и даже не в сокращении. Я тоже помню «Архипелаг» со школы, вот только с тех пор прошло двадцать лет. Но отступать-то некуда.

— Сколько у меня времени? — уточняю, пока в голове образуется целый ворох мыслей.

— До конца урока двадцать восемь минут, — Наталья Васильевна демонстративно поднимает руку и смотрит на циферблат наручных часов. — Вот столько у тебя и есть. Можешь начинать, а остальные будьте добры открыть учебнике на странице двести пятьдесят семь. Начинаем со списка вопросов.

Моё сознание привычно фильтрует чужие голоса, а руки тянутся вырвать двойной лист из черновика. «Архипелаг ГУЛАГ»… Не самое простое произведение, притом во многих смыслах этого слова. Я бы даже назвала его тяжёлым, и именно поэтому из памяти практически стёрлись все цитаты рассказа. Лёля бы наверняка смогла вспомнить больше, но максимум, который смоглу предоставить я, были ощущения от прочтения книги спустя время. И тут же замираю — а ведь это мысль!

На первой страничке каллиграфическим почерком Лёленьки Минаевой вывожу «Хочу поразмышлять, что бы мне вспомнилось из произведения Солженицына двадцать лет спустя», и ручка начинает порхать над бумагой.

Меня почти не отвлекают разговоры в классе, а текст льётся достаточно споро. Когда я добираю до необходимого объёма и ставлю последнюю точку, проходит оказывается всего-то четверть часа. Ещё минут пять трачу на проверку, и в результате меняю одну запятую на двоеточие, исправляю описку и добавляю финальное предложение. Всё, можно сдавать.

— Чего тебе, Минаева? — спрашивает учитель, видя мою вытянутую руку. — Поменять задание уже поздно.

— Я готова.

Учитель на мгновение замирает, а потом поднимается с места сама. Берёт листок, пробегается по нему глазами, но не комментирует сам текст.

— Останешься после уроков, обсудим, — роняет она, возвращаясь к учительскому столу. — Заодно поможешь Тимофеевой с дежурством, а то она сегодня одна, без напарницы.

Ох, мамочки! Да я расцеловать Наталью Васильевну была готова, ведь Тимофеева — это как раз та самая девчонка с короткой стрижкой, к которой я уже не знала, как подобраться. Но это сейчас дело второстепенное, потому что главным было исправить оценку.

— Но двойку за домашнюю работу вы ведь не поставите?

— Не поставлю, Минаева, но давай ты наконец перестанешь тянуть на себя внимание всего класса.

Вряд ли класс был бы прямо против, особенно если учесть, что этот урок уже седьмой по счёту. Но я терпеливо жду звонка, и даже делаю какие-то пометки в Лёлиной тетради. Ох, хорошо что несмотря на потерю памяти почерк у меня клиентки, а то даже не знаю, как бы выкручивалась. Манера письма — тут у меня была отговорка, но почерк за два дня сменить решительно невозможно.

Окончание урока с облегчением восприняли все, хотя я обратила внимание, что группка наших с Лёлей «карателей» не торопится уходить. По всей видимости, они планировали остаться и посмотреть на шоу под названием «разбор эссе изгоя», но такой радости им не доставляю ни я, оставшаяся сидеть на месте в ожидании, пока учительница меня не позовёт, ни сама Наталья Васильевна. Та напоминает, что после звонка в кабинете остаются только дежурные, а тряпки для желающих им помочь у неё в шкафу лежат с избытком. Но желающих устраивать генеральную уборку нет. Нас в кабинете остаётся только трое, а меня наконец подзывают к себе поближе.

— Минаева, признайся честно — ты ведь вообще не помнишь это произведение, — чуть улыбнувшись, уточняет педагог. — Только общие моменты.

— С лета успела подзабыть, — улыбаясь в ответ, развожу руками. — Да и не то, чтобы подобные вещи хотелось цитировать и заучивать наизусть, если только не планируешь участвовать в «Что? Где? Когда?», или производить впечатление на дедушку. Но мне вроде бы и не нужно было предоставлять полный анализ книги…

— Твоё счастье, что тема действительно весьма размыта, а наш лицей всё-таки математический. Кстати, не думала о том, чтобы пойти на филфак? У тебя хороший словарный запас и слог.

Слегка прикусываю губу. Быть грамотной и эрудированной личностью не сложно: всего-то и нужно много читать, в особенности классику. Книги дают тебе и развитую речь, и понимание, как строятся фразы и пишутся слова. Во времена моей юности много читать было само собой разумеющимся, однако не отрицаю, что нынешние старшеклассники особой тяги к книгам не имеют.

— Математика — это действительно моё, а вот насчёт всего остального не уверена.

Тут я честна, Лёля обожает цифры и расчёты. Не знаю, правда, в финансисты она в итоге пойдёт, или в преподавание, но её будущая профессия абсолютно точно будет связана с арифметикой.

— Ясно, — мой ответ женщину не удивил. Примерно такого она и ожидала. — За это эссе оценку не поставлю, как ты понимаешь, но по домашней работе получаешь пятёрку. Только скажи, с чего вдруг так сменился стиль письма? Если бы не написала текст при мне, то я бы так и продолжала считать, что кто-то постарался за тебя.

— Просто не спрашивайте, что за книгу читала последней, — мрачно заявляю Наталье Васильевне. — И хорошо, что не Гоголя, иначе через слово бы использовала «достопочтимый сударь».

Учитель хмыкает, но моё оправдание её полностью устраивает. Действительно, подобное изменение стиля под влиянием другого автора возможно, так что проблема себя исчерпала.

Наталья Васильевна ставит компьютер на блокировку и оставляет нас с Тимофеевой в кабинете одних. Девочка успела только стереть всё с доски, и впереди нас ждёт протирание парт и подметание пола, который в конце дня помоет уборщица. Беру из шкафа тряпочку, смачиваю её в раковине и приступаю к мойке столов.

Некоторое время мы работаем в тишине, но я-то вижу, что девочке и самой не терпится поболтать.

— Ох, аж рука устала так быстро писать, — вздыхаю как бы себе под нос, но Лёлина одноклассница явно прислушивается. Как же её зовут? Какие-то имена в голове вроде вертятся, но верные ли они — понятия не имею. — Хорошо хоть надо было всего лишь в сто слов уложиться.

— А разве стандарт не двести? — уточняет Тимофеева, попавшись на удочку.

— Ой, точно. Двести, — сразу же соглашаюсь.

Так кто же ты? Света? Настя? Юля?

— Половина класса рты пооткрывали, когда ты решила с литераторшей нашей спорить, — девчушка принялась переворачивать стулья на тех столах, которые я уже протёрла. — Она ведь жутко строгая!

Яна? Лиза?

— Да я сама пишу и думаю «Минаева, ну куда тебя понесло?», — хмыкаю, изо всех сил поддерживая беседу. — Но если схлопочу двойку, то родители со свету сживут.

Понятия не имею, так ли это, но кажется ловлю правильную волну. И всё же — Оля? Ева?

— Мои такие же, — отмахивается одноклассница Лёли. — Вечно твердят «Элиза, если не будешь прилежно учиться, тебя даже в дворники не возьмут!»

Точно! Элиза. Тихая и совершенно безобидная троечница, которую не берут в свою компанию сильные класса сего, но при этом брезгуют задирать. Кажется, необычное имя — единственная примечательная в ней деталь.

— И чего они все так прицепились к этим дворникам?

На пару смеёмся с девочкой, но она тут же начинает озираться. Оно и правильно, ведь репутация у Лёли такая, что лишний раз с ней даже взглядом не хотят пересекаться. Но сейчас-то мы в классе одни.

— Всё в порядке, нас никто не видит, — поднимаю соседний стул и словно бы смотрю в сторону. — А при других я заговаривать с тобой не буду.

Горестный вздох, печальный взгляд, едва уловимое шмыганье носом. Мне, разумеется, немного стыдно, что так беззастенчиво пользуюсь наивностью маленькой девочки, но выбора у меня нет. В моей войне даже такие средства хороши.

— Извини, — через минуту еле слышно лепечет Элиза. — Просто если Светка увидит, что кто-то общается с тобой, то жизни ему не даст. Чужими руками, разумеется.

Перебираю в голове уже имеющуюся информацию. Единственная Светлана в классе — староста. Как говорилось в известном фильме, комсомолка, спортсменка и просто красавица. Была бы ещё и главной умницей, но кажется у Лёли рейтинг оценок выше — это показано в электронном журнале. За Минаевой первое место по всем предметам начиная от физики и заканчивая физкультурой, и очень может быть, кому-то такое не слишком по вкусу.

Следующее, о чём припоминаю — Света не состоит в числе задир, которые устраивают для Лёли каверзы, а значит наверняка играет роль серого кардинала. Знать бы ещё, есть ли причина, почему девочка ненавидит нашу клиентку.

— И чем я ей так не угодила? — закидываю удочку наобум. И моя рыбка моментально на неё клюёт.

— Шутишь, что ли?! — у Тимофеевой округляются глаза так, что я начинаю беспокоиться за мимику девочки. — Она же любого, кто просто посмотрит на Артёма, ненавидит, а за то, что сделала ты… Ой.

Девчушка тут же съёживается, словно понимает, что сболтнула лишнего. А на пороге появляется наша мегера Анатольевна собственной персоной.

— Минаева, ты опять что ли нарушаешь дисциплину? — уточняет Чернова, глядя на меня поверх очков. — Что за пререкания с учителем литературы?

Донесли, значит. Интересно, кто? Сомневаюсь, что сама Наталья Васильевна.

— Никак нет, — мотаю головой. — Просто попросила дополнительное задание.

— Вот и я о чём, — очки возвращаются на место, но менее злобным вид у женщины не становится. — Завтра напишешь объяснительную. И радуйся, что сейчас меня вызывают к директору, иначе ты бы не только подметать осталась.

Классная руководитель уходит, и мы с Тимофеевой переглядываемся, а после выдыхаем с облегчением.

— Что тётя, что племянница — яблочко от яблоньки, — фыркает Элиза, но тут же прикрывает ладошкой рот.

Разговорить девочку и дальше не получается, потому что в класс заходит уборщица. А когда она заканчивает поливать цветы, Тимофеевой и след простыл. Впрочем, я не в обиде — даже так удалось получить немало интересной информации, и теперь осталось только систематизировать её.