Глава 24

У жирдяя на лице была ехидная улыбочка. Его друзья одобрительно смотрели на эту сцену и вовсю ржали. Тот еще и пнул гитару, с вызовом посмотрев на меня.

Руки сами сжались в кулаки. Судя по всему, с наглыми школьниками «по-хорошему» не получается. Значит, придется объяснять по-другому концепцию уважения к искусству.

Я оглянулся по сторонам: в этот момент директриса и завуч были уже заняты своими делами, и наш конфликт видело только несколько школьников. За сценой находилось небольшое подсобное помещение, и именно туда сейчас отправился жирдяй. Завуч дала ему задачу достать оттуда коробки с каким-то реквизитом. Это был идеальный момент.

Все были заняты своим делом, когда я пошел за ним, и мы пропали из вида. Я толкнул парнишку в спину, тот впечатался в стену и круглыми глазами уставился на меня. Он хотел что-то сказать в этот момент, но я не дал ему, а просто достал из кармана ключи от квартиры. Я не собирался больше церемониться с этим утырком. Одной рукой я зажал ему горло, а второй рукой ткнул куском металла ему прямо в лицо.

— Теперь слушай сюда, кусок сала! Я не посмотрю на то, что тут вся школа практически собралась. Мы тут с тобой одни, и даже дружки тебе не помогут. Сейчас я этим ключом от квартиры тебе выколю глаз, и мне за это ничего не будет, прикинь? Съеду по состоянию здоровья, понимаешь? — я сделал небольшую паузу, чтобы эти слова впились ему в сознание, а потом продолжил: — Да, возможно, меня из школы отчислят, но мне это образование особо и не надо, до фонаря, как говорится. А вот ты без глаза останешься. Хотя, хех, сможешь потом бахвалиться, что во время одного вопроса, связанного с вилкой, сделал выбор в нужную сторону. Ну так что, как тебе вариант?

Парнишка побледнел, от шока он даже не пытался вырваться. Мне казалось, что он в штаны был готов наложить, если ещё не сделал этого.

Он громко сглотнул, а я продолжил:

— Короче, слушай сюда, — сказал я. — Сейчас я тебя отпускаю, и ты возвращаешься назад и поднимаешь гитару со словами: «Возьмите, мистер Соколов, и простите меня, пожалуйста!». Понял?

Зачем мне вот этот «мистер Соколов»? Да чисто для прикола, типа звучало как мистер Бонд. Ну и надо же как-то научить уважению к искусству обнаглевшего школьника?

Какая была реакция жирдяя? Разумеется, он поверил! Почему? Потому что я не врал! За свою гитару порвал бы этого утырка. Единственное, глаз я ему, конечно, не собирался выкалывать, но легко он бы у меня точно не отделался! Видимо, именно это он и прочел у меня на лице. Всё-таки какой-то инстинкт самосохранения в этой жирной туше еще остался.

Я отпустил его, и мы вместе вышли назад в зал. Он быстро нагнулся, поднял гитару с пола и протянул её мне, не глядя в глаза. Его руки дрожали.

— Ты что-то сказать хотел? Не так ли? — спросил я достаточно громко, чтобы на нас обратили внимание его дружки, и именно так они и сделали.

Парнишка будто стал мельче, осмотрелся по сторонам, а потом дрожащим голосом произнёс:

— Возьмите… ми… мистер Соколов…

— И? — подтолкнул я его. — Ещё что-то?

— И… п-простите, пожалуйста! — быстро произнес он.

Можно было ещё его помучить, но не хотелось привлекать лишнего внимания. Этого было вполне достаточно.

Я взял гитару, провёл пальцем по трещине на корпусе: она оказалась ещё глубже, чем мне показалось изначально. Больно смотреть на такие вещи, когда из-за каких-то уродов страдает инструмент, который доставлял удовольствие сотням людей.

— Вот так-то лучше, — сказал я, похлопав его по плечу. — А теперь проваливай, пока я не передумал.

Он развернулся и ушёл, почти побежал в сторону своих дружков во главе с Беляшом. Последний злобно смотрел на меня, но сделать ничего не мог. Во-первых, он не знал, что произошло между нами там, за сценой, а во-вторых, мы находились теперь в актовом зале, где за нами наблюдали преподаватели.

Несмотря на то, что мне удалось поставить этого урода на место, когда я осмотрел гитару, то понял, что он слишком легко отделался. Захотелось разбить то, что он сделал с моей гитарой, о голову этого жирного ублюдка, но я сдержался.

Не потому, что мне стало его жалко или я был каким-то там благородным джентльменом. Драка в школе — это и правда гарантированное отчисление, а я уже принял решение, что это заведение точно закончу, чтобы не расстраивать мать Коли, да и может пригодиться когда-нибудь, кто знает.

Уроки, как и репетиция, были закончены, и я вышел из школы, направился прямиком домой. Хотел позвонить Ане, но настроение было испорчено, и не хотелось портить его и ей. Не из-за того, что директорша не приняла мою песню — на это было похрен. А вот трещина на гитаре была словно трещина на моем сердце.

Отойдя подальше от школы, я присел на лавку и решил ещё раз более подробно осмотреть инструмент. Трещина шла от нижнего порожка до середины деки, и я знал, что её уже не исправить. Можно было заклеить скотчем, но звук будет дерьмовым. Наверное, были какие-то мастера, которые могли заменить эту часть, но по деньгам это стоило бы как новая. А откуда у меня деньги на новую гитару, если ещё совсем недавно я не мог купить струны? Нет, конечно, я отдавал какие-то деньги матери, но просить у неё назад я не собирался, а на таком инструменте особо не заработаешь.

Я шёл по улице почти на автопилоте. Вспомнил, как в прошлой жизни у меня было шесть гитар. Почти на каждый день недели, и каждая стоила как неплохая машина. Я мог разбить их одну за другой и даже не заметить, так как в моей жизни абсолютно ничего не изменилось бы. Ну а если мне по какой-то причине была нужна новая гитара, я просто делал пару звонков, и в этот же день у меня появлялся новый инструмент. Чаще всего мне даже не приходилось за это платить. Ценил ли я это? Скорее, для меня это уже было обыденностью, а вот сейчас я держал в руках дешёвую, старую и сломанную гитару и понимал, насколько она сейчас для меня ценна.

Я дошёл до дома, но не стал заходить в квартиру. Мне не хотелось видеть мать, которая начнёт задавать вопросы типа «что с тобой» и «что случилось». Да и Аня в любой момент могла бы залететь в комнату с просьбой поиграть. Ей в принципе не нужна была причина и даже моё разрешение, чтобы завалиться в любое удобное время.

В итоге я просто сел на лавочку у подъезда, положил гитару рядом с собой и уставился на воробья, который пытался унести большой кусок хлеба, но у него это никак не получалось. В голове было пусто. По сути, я должен был подумать, что же мне делать со всем этим, но тупо не хотелось.

— Коля? Ты чего такой озадаченный? — услышал я голос.

Я поднял голову, оторвавшись от битвы батона и воробья. Передо мной стоял Кузьмич. Он был в своей старой кепке, с палкой в руках и с вечной улыбкой на лице. Я не сразу ответил: подумал, что вроде хотел тут скрыться от ненужных вопросов, а они один хер меня нашли.

— Всё нормально, Кузьмич, — сказал я, пытаясь улыбнуться. — Просто вон… за природой наблюдаю.

Старика мой ответ не особо устроил:

— Я вижу, что ненормально, — сказал он, садясь рядом на скамейку. — Ты сидишь как побитая собака. Что случилось? Давай рассказывай! Если секрет какой, то ты сразу так и скажи. Ты же знаешь: Кузьмич что и умеет лучше всего на свете, так это секреты хранить.

Я вздохнул и подумал: да, а почему бы и нет? Расскажу ему, если так хочет. Пусть тоже поржёт.

— Да дебилы есть одни у меня в школе, — сказал я, показывая на гитару. — Представляешь, один утырок задницей своей толстой не смог мимо меня пройти да толкнул, когда я со сцены уходил. Гитара из рук выпала и на пол упала, смотри, какая трещина. А звук теперь ещё хуже, чем на вид. Короче, как-то вот так. Вот сижу и думаю, что мне со всем этим делать.

Он смотрел на меня так понимающе, периодически кивая.

— Дай-ка посмотрю, — сказал Кузьмич, протягивая руку.

Я пожал плечами и отдал ему гитару.

Кузьмич взял ее, повертел в руках, осмотрел трещину, провёл пальцем по корпусу, сделав умное лицо.

— Да, печально… — сказал он. — Но не смертельно. Можешь попытаться починить её, например, заклеив скотчем это место, но звук уже будет не тот.

Ага. Прямо Капитан Очевидность.

— Я знаю, — сказал я. — Да тут понятно, что делать. Надо новый инструмент брать. Только вот всё произошло в такой момент, когда я совсем на мели. Беда…

Старик слегка усмехнулся:

— А ты попробуй, сыграй мне на ней, Колька, — сказал Кузьмич, возвращая мне гитару. — Ну, хоть как-то, как можешь. Я хочу послушать, как ты играешь.

Я смотрел на него и не понимал: зачем ему это нужно? Гитара была сломана, и звук был ужасным. Когда она была в нормальном состоянии, он никогда до этого не просил меня сыграть.

— Может, в следующий раз, когда у меня будет подходящий инструмент? — попытался я уйти от его предложения.

— Да ладно тебе, Николай, — сказал он. — Что, тебе жалко для одинокого старика поиграть? Ну хочешь, я заплачу тебе?

Деньги, конечно, мне были бы очень кстати, но брать их с человека, который мне жизнь спас, я не собирался.

Я взял гитару, провёл по струнам. Звук был глухим, трещина делала своё дело, но я всё равно начал играть. Выбрал одну из своих любимых песен — ту самую, которую я сочинил ещё в прошлой жизни. Почему именно её? Она была настолько идеальной, что даже трещина в гитаре не должна была её испортить. По крайней мере, мне так казалось в тот момент.

Пальцы двигались по струнам, и я чувствовал, как музыка заполняла пространство. Даже сквозь трещину и плохой звук она была живой. Каждый перебор получался просто идеальным. Я так давно не играл эту мелодию, но мой разум помнил каждое движение.

Кузьмич слушал меня, и в какой-то момент я осознал, что его мысли будто бы находились не рядом со мной, а где-то далеко. Моя мелодия перенесла его в прошлое на несколько десятков лет назад. В тот момент, когда он ещё был молодым парнишкой с длинными волосами и играл с моим отцом. Он качал головой, улыбался, хлопал себя по колену, а я вышел на финальный аккорд, который получился именно таким, каким и должен быть.

Когда я закончил, он долго молчал, а потом сказал:

— Играешь ты очень хорошо, Колька, — тихонько произнёс старик. — Я даже не ожидал, что так. Честно говоря, я думал, что ты просто балуешься, но ошибался. Вообще, я уже однажды слышал эту мелодию вживую: её играл человек, который недавно умер.

Я замер. Неужели он когда-то был на моих концертах и слушал мою музыку?

— И знаешь что? — спросил он меня, нарушая тишину. — Пошли-ка ко мне, и гитару прихвати.

Я посмотрел на него с недоумением.

— Пошли, говорю! Да не бойся ты, я тебе кое-что покажу.

— Что? — коротко спросил я.

— Говорю же, пошли, — фыркнул дед. — Хватит уже торчать на месте!

Я не понимал, что происходит, но пошёл за ним: благо лифт в тот день работал — пешком я бы точно отказался, и он никак бы меня не заставил снова повторить тот путь.

Мы поднялись на его этаж, он открыл дверь, и мы зашли в квартиру. Она была такой же, как и в прошлый раз: запущенной, с запахом табака и минимумом света. Кузьмич, даже не разувшись, направился прямо в комнату, подошёл к шкафу и открыл его.

Я встал в коридоре, но тут же услышал:

— Проходи давай и можешь не разуваться. У меня немного неубрано, я это… разболелся слегка… Но к выходным приведу квартиру в порядок.

Он порылся на верхней полке и достал оттуда… ГИТАРУ! Как же я охренел, когда увидел это!

Я не мог поверить своим глазам. Думаю, в тот момент у меня были глаза как у маленького ребенка, которому первый раз показали фокус, где из шляпы достают белого кролика.

Она была старой, потертой и без струн, но корпус целый. Я сразу узнал этот аппарат. Это была Yamaha FG-250D. У меня самого была подобная в девяностые. Она появилась у меня у одного из первых, когда их только стали завозить в страну. «Ямаха» уже в те годы прочно ассоциировалась с качеством сборки и не подводила ни в каких условиях. За счет корпуса она давала более мощный, объёмный звук, который хорошо подходил для разных задач. В общем, даже сейчас это был по-настоящему классный инструмент, который я никак не ожидал увидеть у Кузьмича, причем в таком хорошем состоянии.

— Вот, — сказал он, протягивая мне гитару. — Она без струн, но я думаю, ты сможешь натянуть те, которые сейчас на твоей имеются.

— Но… откуда она у тебя? — шокированно спросил я.

Он улыбнулся, когда увидел мои глаза, в которых, судя по всему, легко считывался восторг.

— Она лежала у меня много лет, никто не играл, — продолжил он. — А ты играешь хорошо, и я хочу, чтобы она была у тебя! Дарю! Ну и тем более, я видел твое состояние после того, что случилось с твоим инструментом. Гитары любят, когда к ним так относятся. Я точно знаю, что у тебя она будет в надежных руках.

Я смотрел на него и не верил своим глазам.

После взял гитару в руки. Она была тяжёлой — вернее, тяжелее моей прошлой, — но с хорошим резонансом. Провёл пальцами по грифу, по деке. Блин, да это же просто находка! Она была в идеальном состоянии. Мне уже не терпелось побыстрее натянуть на неё мои струны и сыграть.

— Кузьмич… — начал я, но он перебил меня:

— Не благодари, — сказал он. — Мне она всё равно не нужна, а ты будешь играть музыку, которая будет радовать людей. Это же самое главное, верно?

Я мог только кивнуть на это.

— Знаешь, я, может быть, этого раньше не замечал, — он сделал небольшую паузу. — Но ты талантливый парень, Коля. Не дай этим козлам сломать тебя…

Видимо, в последних его словах прозвучала какая-то внутренняя боль, которая жила внутри все эти годы.

— Спасибо, Кузьмич. Я не знаю, как тебя отблагодарить, но если вдруг ещё захочешь, чтобы я сыграл, то обращайся в любое время! — радостно заявил я.

Он засмеялся и похлопал меня по плечу:

— Договорились, парень, — сказал он. — А теперь иди домой! Я же вижу по твоим глазам, как тебе не терпится поиграть с новой игрушкой! Сам таким был в твоем возрасте. Тогда музыка была для меня целой жизнью, — сказал он очень правильные слова.

Я вышел из его квартиры и направился в свою. В руках у меня было две гитары, из которых мне предстояло сделать одну, но которая будет звучать уже совершенно по-новому. Я зашёл домой, закрыл дверь.

— Коля, это ты? — раздался голос с кухни.

Это была мать.

— Да, это я, — ответил я ей.

— Мой руки и проходи на кухню ужинать! — заботливо пригласила она меня.

Но у меня даже аппетита не было в тот момент.

— Сейчас я кое-что сделаю, а потом приду, — ответил я.

Прошёл в свою комнату и начал снимать струны со своей сломанной гитары. Пальцы двигались быстро и уверенно. Я делал это тысячи раз в прошлой жизни. Когда было готово, я начал более приятный процесс: приводил в порядок новую гитару. Натягивал каждую струну, проверял натяжение и сразу же старался максимально её настроить. Когда я закончил, я провёл пальцем по струнам. Звук был чистым и глубоким.

В комнату зашла женщина, и вид у неё был крайне недовольный.

— Коля, ну я сколько тебя ждать буду? — сказала она. — А это у тебя что такое? Откуда ещё одна гитара?

— Да у меня в школе случилось небольшое происшествие, — начал я, но женщина меня тут же перебила.

— Какое ещё происшествие? Что случилось? — испуганно пробубнила она, сев ко мне на кровать.

— Да всё нормально! — я сразу же попытался успокоить её. — В общем, меня позвали там на празднике поиграть для РОНО, и вот во время репетиции мне гитару поломали, а Кузьмич мне новую подарил, и вот… привожу её в порядок.

Я попытался рассказать максимально коротко, только самые основные факты.

— Ты будешь на празднике выступать? — вдруг воскликнула мать. — А чего не рассказывал?

Хм, а должен был?

— Да что там рассказывать… — сказал я. — Так, одну песню сыграю, да и всё…

Но она не разделяла моего нейтрального отношения к этому событию. Хотя, конечно, я не стал рассказывать ей, что делаю это только ради того, чтобы сдать экзамены.

— Вообще-то, мне всё безумно важно, что касается моих детей, — сказала она с легким недовольством. — Вот будешь сам отцом — и поймёшь! Ладно, ты давай тут недолго и приходи на кухню ужинать.

После этих слов женщина вышла из комнаты, и я наконец-то остался один на один с моей новенькой малышкой.

Я начал играть ту самую песню, которую играл для Кузьмича, и звучала она ещё глубже, чем в предыдущий раз. У меня было дикое желание в тот момент как можно скорее проверить её на публике. И я даже знал, где и как!