Глава 6

Я стоял в цеху, где работала мать Коли, и был готов упасть в любую секунду.

Состояние было так себе, мягко говоря. Сердце колотилось как бешеное, будто внутри сидел барабанщик и выдавал мощную сольную партию. В груди снова разгоралась боль. Это означало, что болезнь возвращается, и этот эмоциональный эфир, будь он неладен, на нуле.

Я нервно шарил по карманам. Куртка? Джинсы? Внутренний карман? Внешний? Да где же эти долбаные таблетки⁈ Мать положила их утром на стол и сказала:

«Не забудь, Коля. Положи в карман, чтобы всегда были под рукой».

Я так и сделал, но вот именно в тот момент, когда они были мне так сильно нужны, не мог их найти. Оказывается, когда ты задыхаешься, такая простая вещь, как достать нужное лекарство, становится сложнейшей задачей.

Перед глазами всплыло полупрозрачное сообщение:

[СИСТЕМНОЕ УВЕДОМЛЕНИЕ]

[ЗАПАС ЭМОЦИОНАЛЬНОГО ЭФИРА: 0 ЕД.]

[СОСТОЯНИЕ НОСИТЕЛЯ: КРИТИЧЕСКОЕ. ОСТРАЯ СЕРДЕЧНАЯ НЕДОСТАТОЧНОСТЬ]

[УГРОЗА ОСТАНОВКИ СЕРДЦА]

— Твою мать… — прошептал я. — Да где же ты⁈

Пальцы наконец нащупали упаковку в кармане куртки.

НАКОНЕЦ-ТО!

Я вытащил её и вытряхнул таблетку дрожащими руками. Резким движением сунул её себе в рот. В горле пересохло, но я быстро её проглотил.

— Давай же… — шептал я. — Давай, сука… Работай!

В этот момент мать подбежала ко мне. Её глаза были наполнены неподдельным ужасом.

— Коля! — она схватила меня за руку. — Коля, что с тобой? Вызовите кто-нибудь скорую! Он сейчас умрёт прямо тут!

— Не надо… — выдавил из себя я. — Я уже принял таблетку… Сейчас пройдет…

Почему я был в этом уверен? Да не был вообще! Но если приедут врачи, придется ехать в больницу. Сколько бы дней я там провел? Хрен знает, но явно немало, а этого мне очень сильно не хотелось. Никогда не любил этих шарлатанов в белых халатах.

— Ты уверен? — она всё ещё держала меня за руку и смотрела прямо в глаза. Даже куда-то глубже глаз — про такое иногда говорят «смотрела прямо в душу». — Ответь мне! Ты уверен, Коля? Может, присядешь? Или тебе воды принести? Я сейчас, мигом! Только скажи!

— Все нормально… — я сделал глубокий вдох.

Сердце начало успокаиваться, и боль отступала. Медленно, но отступала. Таблетки сработали. В этот раз меня пронесло.

Женщина продолжала вглядываться в мое лицо, выискивая признаки того, что мне всё ещё плохо. У неё явно был большой опыт в таких делах.

— Ты точно в порядке? — переспросила она. — Не врешь мне? Коля, ты же знаешь, никто, кроме меня, тебе не поможет.

— Я не вру, — с трудом, но я улыбнулся, чтобы показать ей, что всё в норме. — Я в порядке… Таблетки помогли, и дышать стало легче.

Она выдохнула с облегчением и обняла меня так крепко, что я почувствовал дрожь её тела. Снова стало тяжелее дышать, только в этот раз от объятий.

— Ты меня так напугал, — сказала она тихо. — Я уже думала, что потеряю тебя.

Глаза женщины намокли, но она улыбнулась в ответ:

— Знаешь… Спасибо, что заступился за меня. Уже много лет никто не делал ничего подобного. Но не надо было! Слышишь? Не надо, и никогда так больше не делай! Ты мог пострадать, понимаешь? Если бы он ударил тебя? С твоим-то больным сердцем… Что бы я делала?

— Он бы не ударил, — сказал я. — Я бы не дал ему это сделать.

— Ага, как же. Ты, конечно, поступил смело, но не надо переоценивать свои возможности, — она нахмурилась. — Коля, ты же школьник, еще ребенок, а он — здоровый мужик. В нём веса килограммов сто пятьдесят. Ты не должен лезть в драки, особенно с такими, как он. Да и вообще ни с кем! Тебе с твоим пороком это строго противопоказано!

В ответ я промолчал. Она еще долго смотрела на меня изучающим взглядом, как будто видела впервые.

— Что-то в тебе изменилось… — сказала она. — То ли взгляд другой, то ли улыбка какая-то непривычная… Не пойму что…

А вот этот поворот разговора мне уже не нравился.

— Ладно, — сказала она. — Иди домой и отдохни. Ты сегодня сделал много, дальше я справлюсь сама. Начальник теперь не подойдет ко мне до конца смены точно: у него там комиссия в кабинете. Он боится, что я наболтаю лишнего и его уволят. Делать я этого, конечно, не буду, но пусть думает, что я способна на такое.

Странное чувство разлилось внутри в тот момент.

— А ты сама как? — спросил я неожиданно для себя самого. — В порядке?

— Я? Да я в порядке, что со мной будет, — она кивнула. — Сейчас еще поработаю, а потом приду домой вечером. Лекарства всегда носи с собой и не переживай за меня. Всё, давай, я пошла работать.

Я кивнул и развернулся. Пошел по цеху в сторону выхода, мимо рабочих и станков. Какой-то незнакомый мужчина в очках кивнул мне, когда мы пересеклись взглядами, и тихонько сказал:

— Молодец, парень! За мать вступился! Давно надо было дать отпор этому козлу.

Я слегка кивнул в ответ. В целом сделал это не потому, что мне нужно было чьё-то одобрение, а потому, что сам хотел так поступить.

Вышел и пошел дальше по длинному коридору с масляными пятнами, где мигали лампочки. Снова проходная, где до сих пор сидела тётка, которая пропустила меня внутрь.

— Колька, — обратилась она ко мне. — Ты чего такой бледный? Когда шёл туда, выглядел лучше. Опять прихватило? Сердце? Может, помощь нужна?

— Спасибо, всё нормально, — сказал я, легко улыбнувшись, и вышел за ворота.

Она что-то еще крикнула мне в спину, но я уже не слушал. Дождь закончился, но небо всё еще оставалось серым. После дождя дышалось легко и свежо. Я вдохнул полной грудью и пошёл по дороге в сторону дома.

Не сказал бы, что точно знал дорогу — так, примерно, но ноги сами вели меня вперёд. Я прошёл мимо старого парка, обшарпанных домов и ларьков с сомнительными личностями около них.

Всю дорогу шел и думал. А ведь если бы не эта женщина, если бы не мать парня, в теле которого я оказался, я мог бы умереть прямо там, на грязном полу этого цеха. Снова. Не уверен, что слабое сердце этого парнишки выдержало бы удар здорового начальника. Его бы, наверное, посадили, но мне-то какая разница? Не думаю, что получится еще раз провернуть такой фокус с переселением душ, поэтому к этому телу надо относиться бережнее.

Интересно, а есть ли разница: умереть на сцене перед десятками тысяч зрителей и камер или вот так, на полу грязного цеха? Чисто визуально, наверное, да, но итог и там и там один и тот же. Так что ничего хорошего в этом точно нет.

Наконец я добрался до дома, остановился у своего подъезда и посмотрел вверх. Увидел окно второго этажа — комнаты Коли.

— Теперь это моя комната, — сказал я. — А значит, эти люди — моя семья. По крайней мере, сейчас.

Я зашел в подъезд, поднялся по лестнице, открыл дверь и проскользнул в пустую квартиру. Странно, а где сестра этого парня, Аня? Я был на заводе достаточно долго, уроки должны были давно закончиться. Но вокруг стояла тишина. Только часы тикали на стене: тик-так, тик-так.

Я прошел в комнату. Скинул куртку, ботинки и сел на кровать. Положил таблетки на стол: нужно было сделать так, чтобы они всегда находились под рукой. Вспомнил про телефон, о котором говорила сестра в школе. Где же он мог быть? Открыл шкаф и нашел одежду, в которой был вчера. Вещи были такими грязными, словно я в них валялся на земле. Ах да, и правда же валялся. Пощупал брюки — в кармане что-то лежало. Сунул руку и вытащил старенький смартфон с разбитым экраном.

Двенадцать пропущенных от «Мама» и еще одного контакта, который был записан как «МАЛЕНЬКИЙ ДЕМОН». Видимо, это сестра. Я усмехнулся: а у парня определенно было чувство юмора.

— Так, — сказал я. — Давай осмыслим, что у нас есть.

Я перебирал в голове события последних дней.

— Получается, Пухов отравил меня на сцене, и я каким-то образом попал в тело этого парня… — стал я рассуждать вслух. — А у этого парнишки врожденный порок сердца и бедная семья…

Снова странное ощущение внутри — какое-то тепло, которое разошлось по всему телу. В прошлой жизни я не испытывал ничего подобного. Так уж вышло, что я не был особо сентиментальным чуваком. Что-то, конечно, чувствовал, но наружу не показывал. Обычно в такие моменты я целиком отдавался музыке, и этот раз не стал исключением.

Захотелось поиграть на гитаре. Я взял её в руки и провел по струнам. Звук всё еще был дерьмовым: как бы я её ни настраивал, это был максимум, который инструмент мог выдать. Струны старые, гриф кривой, дека глухая, но руки помнили движения. Мой опыт накладывался на мышцы этого тела.

Я взял простой аккорд, потом следующий, дальше пустил перебор. Получалась медленная, щемящая мелодия. Она была простой, но именно под такую люди замирают и слушают. Я написал её, когда был примерно в том же возрасте, что и Коля. В последующем играл её всю свою жизнь в такие моменты. Она меня успокаивала, помогала сконцентрироваться и очистить голову от лишнего мусора.

Я закрыл глаза и продолжил играть. Пальцы двигались всё увереннее. Звук становился глубже. Вспомнил, как собрал свой первый стадион: мне тогда было всего двадцать пять лет. Я сделал бы это намного раньше, но Пухов всегда завышал цену на билеты в несколько раз, чтобы сорвать куш побольше. Жадный ублюдок. Две попытки до этого обернулись провалом. Но я смог пробить эту стену даже в таких условиях, и вот, когда я вышел на сцену и увидел эту толпу, их горящие глаза… Какой же это был чистый кайф!

Внезапно я услышал тихие шаги, но не остановился, продолжая играть.

Приоткрыл глаза и увидел, как дверь приоткрылась. В щель просунулась голова Ани. Она зашла в комнату и молча смотрела на меня. В тот момент в её взгляде не было привычной колючей злости: девчонка слушала мелодию, боясь издать даже звук. Да, эта музыка всегда так действовала на всех, кто её слышал. Таких, кстати, было немного — я никогда не планировал делать из неё трек для радио. Это было чем-то личным, для узкого круга.

Я улыбнулся и открыл глаза. Она смотрела на меня и часто моргала, словно не могла поверить в происходящее.

Когда я закончил и последний аккорд затих, я спросил:

— Что тебе нужно? Подслушивала?

Сестра помолчала пару секунд, а потом морок рассеялся, и к ней вернулась привычная маска.

— Пфффф! — показушно фыркнула она. — Ещё чего! Кому вообще может понравиться это тупое бренчание? Если ты за все эти годы смог выучить одну более-менее сносную мелодию, это не делает тебя крутым музыкантом!

Хех, смотрите, какая гордая маленькая сестренка, оказывается.

— Ладно, тогда зачем пришла? — спросил я, прищурившись.

Она растерялась. Глаза забегали по комнате в поисках подходящей отмазки.

— Ну… я… — было видно, что девчонка лихорадочно подбирает слова. — Хотела сказать, что твоя гитара мешает мне делать уроки!

После чего развернулась и выскочила из комнаты, не забыв демонстративно хлопнуть дверью.

Я рассмеялся вслух, оставшись один с гитарой в руках. Эта девчонка определенно начинала мне нравиться — забавно было за ней наблюдать. Я встал и аккуратно поставил инструмент на место.

В горле слегка пересохло. Я прошел на кухню и увидел там Аню, которая пила чай с сушками. Налил кипятка себе в кружку, закинул чайный пакетик и сел за стол напротив.

Она смотрела телевизор. Шли новости, и я прислушался к знакомому голосу диктора:

— Сегодня мы продолжаем тему ухода легенды русского рока… — голос звучал траурно.

Я повернул голову к экрану: там показали мою фотографию, сделанную прямо перед последним концертом, с черной ленточкой в правом нижнем углу.

— Алексей Корсаров, известный как Корсар, умер три дня назад… — продолжал голос. — Но его музыка жива, и его песни останутся в вечности. Миллионы фанатов скорбят о великом музыканте. Сегодня мы собрали их мнения.

На экране показали, как толпы фанатов собрались у стихийного мемориала. Они держали плакаты с моим лицом, рыдали и пели мои песни. Корреспондент подошел к некоторым из них:

— Он был моим кумиром… — говорила молодая девушка с шипастым браслетом на запястье. — Я выросла на его песнях! Он помог мне пережить смерть родителей! Корсар был моим спасением… Я не верю, что он ушел…

В конце концов девчонка сорвалась на истерику.

— Он был настоящим! — говорил парень в косухе. — Он был живым и никогда не врал нам. Корсар всегда говорил правду и был голосом поколения. Легенда ушла слишком рано, нам его уже не хва…

На этом моменте Аня щелкнула пультом и переключила канал.

— Эй! Что ты делаешь? — прикрикнул я.

— Фто? — удивлённо пробубнила сестра с сушкой во рту.

— А ну верни быстро назад! — рявкнул я.

— Ты что, реально смотрел эту херню про дохлого старика? — девушка развела руками.

— Ты даже ногтя его не стоишь! — я вырвал у неё пульт и вернул прежний канал.

— Ой, ну и пожалуйста! — сестра надулась, взяла кружку и демонстративно отвернулась.

В кадре появился Пухов, и я замер.

Он стоял перед репортерами в черном костюме с темно-красным галстуком. Лицо выражало наигранную скорбь, а глаза подозрительно блестели. Наверняка залил те самые капли, которыми учил меня пользоваться перед съемками лирических клипов, чтобы выдавить слезу из зрителя. Выглядел он как человек, который потерял самого близкого друга и едва держится из последних сил. Но я-то знал, кто он на самом деле. На этот цирк было тошно смотреть.

— Алексей был моим братом, — вещал Пухов в объективы. — Мы прошли вместе тридцать лет, представляете? Это огромный срок. Он был безумно талантлив! Да что там — Корсар был гением, и я скорблю о нем всем сердцем…

По-настоящему он «скорбел», только когда я наотрез отказался продлевать последний десятилетний контракт, срок которого как раз подходил к концу. Вот тогда — да, в его глазах читалась искренняя злоба. По условиям договора в случае отказа от продления все права на имя, песни и бренд возвращались мне. Пухов изначально был уверен, что я в очередной раз подпишу бумаги, не глядя, и именно поэтому согласился на такой пункт. Взамен я должен был отыграть последний стадионный тур, выручка с которого целиком шла продюсеру, но свобода для меня была куда дороже этих бумажек.

Он шмыгнул носом и промокнул платочком несуществующую слезу. Я смотрел на него и видел каждую фальшивую ноту в этой убогой игре.

— Но мы обязаны помнить его! — продолжал Пухов. — Мы должны чтить его память столько, сколько хватит сил. Поэтому я, как его друг и продюсер, объявляю о выпуске прощального альбома Корсара. Он называется «Агония, прощай». В него вошли неизданные композиции, записанные за последние годы, которые публика так и не успела услышать. Все средства от продажи альбома пойдут в фонд помощи молодым музыкантам, созданный в память о Лёше.

Ага, конечно. Только вот этот фонд он создал давным-давно, и все деньги, которые туда стекались, в итоге оседали на кипрских счетах, оформленных на сестру его жены. Раньше эта контора называлась «Талант»… Талант разводить лохов на бабки, не иначе. А теперь эта кормушка будет прикрываться моим именем. Зашибись. Я скрипнул зубами.

Пухов широко улыбнулся на камеру. Время показной скорби прошло — теперь надо было продавать мерч.

— Кроме того, — добавил он, — мы запускаем специальную памятную коллекцию. Футболки, браслеты, постеры и винил. Чтобы фанаты могли сохранить частичку великого музыканта навсегда. Все средства с продаж также отправятся в фонд. Мы сделаем всё, чтобы память о Лёше жила вечно!

Вечно? Знаете, что означало слово «вечность» в словаре Пухова? Ровно до тех пор, пока с мертвого имени капает последняя копейка. А потом этой «вечности» придет конец.

Продюсер снова осклабился, и я от ярости с размаху врезал кулаком по столу. Кружка сестры подпрыгнула, и чай выплеснулся на клеенку.

— Коля, ты больной⁈ — взвизгнула Аня, отскакивая. — Ты что творишь⁈ Мне дурку вызывать? Если что, твоя комната перейдет мне!

Я промолчал, продолжая буравить взглядом сытую рожу Пухова на экране, затем подошел к телевизору и вырубил его кнопкой на панели.

— Ну ты вообще неадекватный! — фыркнула сестра. — Сначала «не переключай», а потом сам вырубаешь!

Я ничего не ответил и вернулся к себе в комнату. Взял гитару. Музыка всегда спасала меня в такие моменты. Любую свободную минуту в прошлой жизни я тратил либо на инструмент, либо на красоток с упругими задницами. А так как красоток рядом не наблюдалось…

Я ударил по струнам резко и агрессивно. Прямо с ходу, без разгона. Звук получился рваным, словно я колотил кулаками по воздуху, сходясь в драке с невидимым врагом. В этот момент я не думал о нотах и технике. Зачем? Я просто выплескивал наружу всё то дерьмо, что накопилось внутри. Пальцы летали по грифу, срывались и снова находили нужные лады. Мышцы сами знали, что делать.

— Давай… — прошипел я сквозь зубы. — Давай, сука! Сильнее!

Звук становился громче, жестче, злее. Грязный перебор взрывался тяжелыми аккордами. По лбу покатились первые капли пота.

Я играл так мощно, будто передо мной снова стоял многотысячный стадион, готовый сорваться в экстаз, а не обшарпанные стены убогой комнатушки.

Затем так же резко оборвал последнюю ноту. Эхо растаяло в тишине. Я открыл глаза, посмотрел на потертый корпус гитары и почувствовал, как внутри всё понемногу успокаивается.

— Неплохо, — выдохнул я. — Очень даже неплохо.

Я отложил гитару и снова сел на кровать.

В этот момент в прихожей щелкнул замок.

— Я дома! — раздался усталый голос матери.

Мысли моментально переключились на эту женщину, которая считала меня своим сыном. И фактически была матерью для того пацана, в чьем теле я очутился. И снова странное теплое чувство разлилось в груди.

Я вспомнил, как сегодня она бросилась грудью на амбразуру между мной и жирным начальником. Как молча сносила издевательства годами, лишь бы прокормить своих детей. И не только она… Взять хотя бы эту мелкую занозу Аню. Ведь, как ни крути, именно она не отходила от меня всю ночь, когда я свалился с первым приступом, а потом пыталась спасти от школьных хулиганов. Это было совершенно непривычное, но чертовски приятное чувство.

У меня никогда не было семьи. Я вырос в детдоме и никогда не знал родителей — даже не пытался их искать. Став взрослым, я тоже прошел мимо всех этих сопливых ценностей. Моей единственной любовью всегда оставалась музыка.

А в моем окружении каждый думал только о своей шкуре: как урвать кусок пожирнее да пристроить задницу в тепло.

Самопожертвование? Искренняя забота? В шоу-бизнесе эти слова существовали только как красивые строчки в песнях под софитами. А здесь… Эти люди заботились обо мне, заранее зная, что взамен не получат ни копейки. Зачем? Почему?

Ответ был простым и одновременно сложным. Наверное, это и есть настоящая семья. Когда ты делаешь что-то для близкого не ради выгоды, а просто потому, что иначе поступить не можешь. И теперь я, кажется, окончательно понял природу того странного тепла внутри.

Решение пришло само собой.

Что ж, раз это моя новая жизнь и моя новая семья, я сделаю всё, чтобы они наконец начали жить по-человечески, а не выживать от зарплаты до зарплаты. Они, в отличие от Пухова и всей этой своры, этого действительно заслуживают.

А как я это сделаю? Известно как. Ведь во все времена моим главным оружием был только один инструмент… Моя музыка!