Глава 18. Она

Я малодушно оборвала разговор с Власовым, убедив себя, что мне эти сердечные терзания ни к чему, что прошлое мертво, его не воскресить, что есть только последствия — рождение любимой дочери.

И, несмотря на всю боль, лишения и невзгоды, за рождение Ксении я была благодарна Леониду.

Одна ее искренняя улыбка, теплое объятие, слова шепотом, сказанные на ушко: «Я тебя люблю, мамочка…» — и я была готова пройти этот нелегкий путь снова, даже ценой своего разбитого сердца.

***

Мы уже готовились к выписке, как неожиданно мне позвонила… мама.

Но я не сразу поняла, что мне звонила она.

Потому что звонок пришел с неизвестного номера.

Мало ли, кто это мог быть? Звонок не был отмечен, как спам, поэтому я ответила.

— Что это ты придумала, чернить мою репутацию перед честными людьми? — раздается возмущенный, клокочущий голос мамы в динамике телефона.

Она даже не поздоровалась. Не спросила, как у меня дела.

Плевать на меня, она не поинтересовалась, где и как провела эти дни ее внучка…

Не позвонила и не написала ни разу за первые сутки, за те самые сутки, когда она тайком уехала и просто лишила нас с дочерью крыши над головой.

Потом я сама ее номер заблокировала и решила, что не хочу с ней общаться, а если и приду, то только с полицией, потому что мы были прописаны в квартире, а она не пускала нас туда даже для того, чтобы забрать свои вещи.

То есть, всерьез я об этом еще не задумывалась, просто у меня в голове мелькнуло, что если бы я была стервознее и скандальнее, чем есть, то непременно поставила бы эту женщину на место и пришла бы не одна, но с подмогой силовых структур…

Ведь она не хотела по-хорошему, по-свински отнеслась к нам, своим родным и близким, почему я должна была сделать для нее поблажку?

— Ты что-то хотела? — интересуюсь я сухим тоном.

Она со мной не здоровается, и я не стану.

Хватит!

Мне это надоело…

Все эти годы она об меня ноги вытирала и клевала-клевала-клевала без конца.

— Что я хотела? — раскудахталась. — Хотела, чтобы ты меня не чернила перед соседями! Что обо мне такое рассказывают? Страсти какие-то! Будто бы я вас на помойку в мороз вышвырнула… Да что ты такое выдумала?!

— Скажешь, не так? Ты замки сменила. И не оставила нам ключи.

— Потому что… — она замялась на миг и добавила. — Замок заклинило.

Я не понимаю, с чего вдруг она решила переменить свое мнение прямиком на ходу, это было ей несвойственно.

Если только мама не получила какое-то давление со стороны, но какое, недоумевала я.

Неужели соседк-пенсионерка ее застыдила?

Но что, если даже дело было и так?

Если соседка всем растрепала, что к моей девочке заявился ее отец, что выглядит он презентабельно, что он нас забрал…

Неужели слухи пошли, и все начали перемывать косточки маме, которая поступила, как последняя гадина?

Конечно, у мамы было полно соратниц, любительниц перемывать косточки своим родным и близким, но многие ли из них поступали так, как сделала она? Вышвыривали детей из дома? Не думаю!

Кажется, мама в порыве своей желчи и злобы переступила грань.

— Ты же врешь, мама. Никакой замок не заклинило. Ты с чего-то решила меня проучить. Ты хотела, чтобы я всю жизнь выслушивала твои оскорбления… Ты на меня всю свою нелюбовь и разочарование в отце перенесла, и я не хочу, знаешь, больше это выслушивать. Если ваш брак развалился, то не я тому причиной! Не я стала причиной, по которой отец ушел к другой женщине. Я была слишком мала, чтобы повлиять или навредить. Это было просто невозможно в силу возраста… Больше не хочу с этим жить! И было бы славно, если бы ты хотя бы иногда вспоминала, что годы идут вперед, что поступая так, как ты это делаешь, ты просто отсекаешь от себя родных и близких. Подумай, кто возле тебя останется в глубокой старости, мам? Ну, кто?

— Я так и знала! Ты желаешь мне смерти.

— Я просто хочу сказать, что ты много гадостей обо мне говорила, я даже слышала, как ты угрожала вытравить из утробы ребенка… Мол, если бы знала, то потравила бы.

Она засопела.

— Что? Это… Это ты выдумала! — выпаливает она. — Это все враки…

— Завралась здесь только ты, мама. Я устала от твоей злобы и твоего черствого сердца. Ты хотела жить одна и надеюсь, что ты в полной мере скоро насладишься полным одиночеством.

— Как… Как ты можешь бросить больную мать?! — заклокотала она. — А если я завтра с приступом слягу? Если я завтра…

— Надо же, о здоровье вспомнила… А где были мысли о твоем слабом здоровье, когда ты меня клевала, когда попрекала каждой минутой, что я жила в твоей квартире? Ты много раз это подчеркивала, что квартира — твоя, и только твоя? Думала ли ты о том, что тебе в какие-то моменты будет трудно, когда гнобила собственную родную дочь и внучку?!

Я высказала все, что накипело на душе, и замолчала.

Кровь бежала по венам с утроенной скоростью.

На том конце связи повисла тишина и было слышно только прерывистое, изумленное дыхание мамы с хрипотцой…

— Я же… Ничего дурного не планировала, просто… проучить немного… Чтобы ты нос свой не задирала, — выдавливает она.

Ни слова извинений, разумеется.

Будто гадость, сделанная ею, это нечто само собой разумеющееся.

— Соседки болтают, будто ты за тобой какой-то мажорик приехал и забрал. Это так? Что за хахаль у тебя объявился? Хоть бы познакомила, что ли…

В голосе мамы прозвучал острый интерес.

Вот только я не собиралась ничего сообщать ей.

— Я позвоню, когда соберусь за вещами. И лучше бы тебе не препятствовать этому, — говорю я и просто кладу трубку.

Помечаю себе этот номер, как тот, звонки с которого нужно пропускать.

***

Потом нас выписывают.

Власов постарался, он встречает нас с кипой воздушных шаров, огромной мягкой игрушкой и цветами. Ксюша едва ли не пищит от восторга.

Власов отвозит нас на новую квартиру.

К нашему приезду она стала еще более уютной, преобразилась. Появились игрушки, кое-какие вещи, в коридоре стоял ненавязчивый, приятный аромат…

У меня в горле будто встал ком. Я была рада, безусловно, наблюдая, как Ксюша радостно носится из одной комнаты в другую и сразу же бежит ко мне со словами:

— А знаешь, мам… Там такие шторы! А диван…

Кульминацией ее счастливого почти обморока стало то, что у дочери теперь есть своя отдельная комната!

Я приготовила ужин, мы сели перекусить, но, видимо, сказалось переутомление, было слишком много впечатлений за один день. Аппетита почти не было, мы поели совсем немного, сильная усталость валила с ног. Ксюша клевала носом, едва не засыпая сидя.

Я решила, что ей пора отправляться спать и думала, что на этом вечер закончен.

Но неожиданно дочь, задремавшая у меня на плече, встрепенулась с вопросом:

— Пап, ты же останешься у нас с ночевкой?