Глава 27. Подготовка к поискам. Мила, Геллан

Ей никогда не было так хорошо, как сейчас. Сказать стыдно, признаться невозможно, но, оставив позади родной замок, где родилась и росла, она словно скинула ненужную кожу. Как мерцатель меняет шкуру, как деревья сбрасывают листья, чтобы обновиться, так и она оставила позади неподъемный груз, камнем висевший на языке и теле. Больше не нужно гнуться и оглядываться.

За спиной шептались: она умирает, а Мила улыбалась, чувствовала себя живой и юной, как вечная природа, над которой не властна смерть. Теперь не так страшно. Прислушиваясь к перестуку колёс и топоту копыт, трясясь в хлипком фургоне, она излучала счастье.

Кротко терпела преувеличенную возню вокруг себя, потому что люди любили её, заботились, и совестно их гнать или обижать. По вечерам шепталась с Дарой, днём держала в руках карты Россы и вглядывалась в живые картинки, выслушивала Ираннины уроки: бывшая муйба себе не изменяла и считала, что путешествие не повод отлынивать.

Мила училась прислушиваться. Ловить потоки мира, который открывался маленькими кусочками и огромными пространствами. Всё началось с Жерели, что поселилась в мамином саду.

Наверное, никто не понимал, почему она каждый день ходит смотреть в Око Дракона. Зачем ей эта блажь? Может, Геллан немножко догадывался, но никогда ни о чём не спрашивал. Да Мила и рассказать толком бы не сумела. Разве это ответ: я прислушиваюсь? Но после таких «разговоров» с Жерелью она лучше понимала себя и силу, что росла в ней, как гриб.

Не нежный бутон, что готов умереть от первого заморозка или съежиться от слишком горячих лучей. Не трава и не дерево, а гриб с миллионами споров. Гриб, у которого – подземные связи с сородичами, возможность помнить себя и весь живой организм в целом.

Она бы, наверное, назвала это памятью прошлого. Опрокинутое дно, в которое можно смотреть бесконечно, уходить глубже и глубже, но так никогда и не достигнуть критической точки, где начинался этот мир.

Око Дракона нашёптывало дивные истории. Поначалу Мила не хотела им верить и слушала, как сказки, пока однажды не поняла: это та реальность, о которой почти никто не знает.

Ей не хотелось черпать силу, хотя энергия сжималась для прыжка и жаждала обрести тело. Может быть, однажды… но не сейчас, потому что взять чужое – значит обмануть.

Мила знала: она и Жерель связаны. Знала, что Око последует за нею, куда бы она ни шла, но не могла предсказать, когда золотой круг появится снова. Случай на горной дороге позволил ей приоткрыться: в следующий раз Жерель не появится внезапно, даст знак, чтобы она уберегла тех, кого Око может потянуть за собою. Этот урок Мила выучила. Внутри жила сила, а тело потихоньку предавало – она чувствовала. Жизнь утекала, как вода уходит из треснувшего сосуда.

Вначале Келлабума, потом Иранна тщательно латали трещину, и это помогало. Ненадолго. Рано или поздно защита спадёт, а провал расширится, но об этом не хотелось ни думать, ни говорить.

– Тебе надо подпитываться от своего источника, – вскользь заметила Росса, – та, другая муйба и Иранна – огненные. Они очень сильные, но умеют своей силой только прореху прикрывать.

– А ты? – спросила, заглядывая в темень непонятной души.

– А я – земля, – загадочно улыбнулась Росса. – У земных сила обширнее, хоть, может быть, и слабее. Я не сайна и не гардия, и даже не муйба. Всего лишь гадалка, что шляется по земле и развлекает народец.

Лендра лукавила – Мила знала, но не хотела лезть: однажды откроются все тайны, хотят эти люди или нет. Все они связаны. Все, кто начинал долгий путь. Все, кто появлялись случайно, как бы совершенно мимоходом. Им казалось: пройдут пару-тройку вёрст и в любой момент свернут, отобьются от стаи. Росса понимала, что не может.

Мила мечтала слушать песню дороги вечно, но впереди клубилась неизвестность. Каждое утро, на рассвете, она сжимала бледные пальцы Обирайны и видела тени событий, от которых не убежать.

Никто не рассказал ей, что случилось в таверне, но теперь несложно восстанавливать картины из отдельных слов, тревожных мыслей. Все считали, что она ещё мала, чтобы выуживать и восстанавливать цепочки утаиваемых сведений, но она уже доросла.

Мила могла бы успокоить Дару. Наверное. Небесная совсем потерялась, когда увидела неподвижного Геллана: испуг, беспокойство, раскаяние и то, в чём не признавалась даже самой себе.

Геллан то появлялся, то исчезал из Милиной жизни. Она любила его заочно и не умела проявлять чувств. Почти чужой – так воспринимала брата и практически не отличала от других мужчин. Все опасны, как Пор, и лучше держаться от них подальше. Лишь время да голос крови выделили Геллана в особый вид – замкнутый, но ранимый, отстранённый, но близкий-близкий, как удар сердца в собственной груди.

Она менялась быстро. Будто стояла, стояла на одном месте, а потом сорвалась и побежала. И всё вокруг преобразовывалось, обретало чёткость. Брат стал ближе, понятней и прозрачней – она чувствовала его очень сильно. Он словно распахнул двери своей души настежь, открываясь ей без остатка. Мила ценила его доверие и любовь. Это так непривычно, когда тебя любят.

Мама любила осторожно, всё время скрываясь. Пор, наверное, не умел любить совсем. А здесь – ровное пламя, надёжная обитель, где можно спрятаться и не бояться, отогреться и научиться доверять в ответ.

Мила решила не мешать Даре страдать – пусть. Может, она тоже поймёт… когда-нибудь. Должна понять, но лучше не подталкивать.

Милу никто не спросил, надо ли входить в Виттенгар. Геллан привык полагаться на себя; а она могла бы остановить его и заставить идти в обход, если бы не маленькое «но»: им нужно было войти в город, и Мила промолчала. А теперь сидела в фургоне и прислушивалась к удаляющемуся цокоту копыт.

Неспешно выскользнула и огляделась. Все встревожены. Над ними – невидимое облако напряжения. Подошла к возу и, опустившись на колени, погладила мохнатое плечо Айболита.

– Только не делись, – прохрипел кровочмак и осторожно сжал её пальцы вялой и холодной рукой. – Дара вернётся – и восстановлюсь. Тем более, потерял не так уж и много. А тебе нельзя сейчас тратить энергию. Да мне это и не поможет.

Мила присела рядом и молча подпёрла Айболита плечом.

– Не боишься? – посмотрел искоса, но отстраняться не стал.

– Нет. Я кое-что знааю.

– Видела?

Она кивнула. Ему объяснять не нужно. Айбин был свидетелем многих событий, о которых никто не ведает – слишком много времени утекло.

Так их и застали вернувшиеся Дара, Сандр и Геллан. Взъерошенные, взвинченные. У Дары – пунцовые щёки и глаза горят, но, хоть и раздёрганная, сразу кровочмака увидела, с лошадки вскочила и запричитала:

– Что ты опять натворил, горе моё вселенское? А я ведь почувствовала!

– Он со мной поделился, – мрачно ответил Геллан, – я сразу и не понял.

Всё вокруг закрутилось. Пока все одновременно галдели, Дара украдкой покормила Айболита.

– Ты сильно не высовывайся, вообще ничего не понятно с этим Виттенгаром, – бормотала Небесная, – надеюсь, сейчас как-то утрясёмся и рассосёмся, и Геллан объяснит. Кое-что.

После недолгих переговоров решили обосноваться на пустующей рыночной площади. Вряд ли кто пустил бы на постой такую ораву, да и не с руки сейчас рядом лишние глаза и уши иметь.

– У них и впрямь странный мор, – ответил Геллан на немые вопросы, когда фургоны и возы расположили кругом и развели костёр, и кратко рассказал о встрече с властительницей Виттенгара, опуская «горячие» подробности.

– Я не знаю ни одной твари, которая бы оставляла золотой след, – пожал плечами Сандр. – Может, это и не тварь вовсе, а что-то другое, но нам всё равно придётся это выяснить.

По лицам было понятно, что предположений не будет.

– Эх, сюда бы Келлабумину книгу, – мечтательно протянула Дара, – там много чего написано. Может, и эту зверушку нашли бы…

– Что-то непонятное, – пробормотала Иранна и свела брови.

Дара встрепенулась:

– А я даже знаю, что!

Она, как солнце, притягивает взгляды. Мила обняла себя за плечи, чувствуя, как поднимается внутренняя дрожь.

– Насколько я помню, – затараторила Небесная, пытаясь поскорее выговориться, пока нужная мысль не ускользнула из головы, – всё это страхолюдное зверьё – с минимальным количеством мозгов. Нападает, чтобы питаться. Кушать хотят. И им по барабану, кого кушать. А тут…

– Забирает только мужчин, – договорил Геллан и помрачнел: – Может так статься, им стакеры не нужны.

– А что это за траурное золото такое? – спросила Дара. – Я же помню, как все радовались, когда Мила золотую краску создала.

– Да так-то золотой – цвет радости, – пояснила Росса, – а траурным золотом называют золотые ленты с чёрными краями. Вывешивают на домах, когда кто-то отправляется на Небесный Тракт. Странная какая-то загадка. Придётся искать и расспрашивать.

– Если кто-то захочет разговаривать, – пробормотал Ренн.

– Да кто-то захочет, – улыбнулся Сандр, – я даже знаю, куда отправлюсь.

– Думаешь, пьют? – сообразил Раграсс.

– Да уверен! – захохотал сероглазый стакер. – Полные штаны испуга надо где-то утопить, чтобы не так страшно было помирать. И, думаю, расскажут много разных версий. А то злобная ведьма не слишком расщедрилась на подробности.

Сандр засобирался, отряхнул плащ, жестом поклянчил денег, получил монеты и, сверкнув обворожительной улыбкой, отправился на промысел.

– А что такое стихайка? – брякнула Дара, как только Сандр скрылся с глаз. И снова притянула к себе взгляды. У Иранны улыбка таилась в уголках губ и изогнутых бровях. Росса заинтересованно склонила голову к плечу. Ренн резко поднял голову и застыл. Мила погладила девчонку по руке.

– А где ты услышала это слово, Дара, – в голосе кровочмака рвался хриплый бархат.

– Да ведьма меня так обозвала, – пожала плечами Небесная.

– Стихийный дар, – отчеканил слова Ренн и вперился задумчиво в девчонку. – Что ты натворила, Дара?

– Прожгла дыру в замке властительницы, – улыбнулась дерзко, но в глазах не светилась уверенность бравады.

– Не обожглась? – деловито поинтересовалась Росса и бесцеремонно схватила Дару за руки, осматривая ладони. – Нет, вижу, всё в порядке, – проговорила гордо, словно ей неожиданно на голову свалилось несметное богатство.

– Учиться надо, – хмыкнула Иранна, – иначе сгоришь.

Дара побледнела:

– И Ёраллия то же самое сказала. Что сгорю.

– Это она от зависти.

Безмятежные лица. Небесная кидает взоры на всех, но подкопаться не может, а потому, махнув рукой, успокаивается.

– Мы с Вугом и Дредом на поиски. Поищем следы траурного золота, – заявил Раграсс, – нам легче всего это будет сделать.

У хищных мохнаток хороший нюх и развиты инстинкты охотников. Лучше их вряд ли бы кто справился.

– Что-то меня напрягает, – бормочет Ренн. У него заострились черты лица, между бровями пролегла складка.

Непривычно задумчива Алеста, будто пытается что-то вспомнить.

Мила прикрывает глаза, пытаясь воссоединить разрозненные потоки.

– Только не выплёскивайся, – шепчет кровочмак. На его коленях сидит Пуфик. У него ходуном ходят щёки – мерцатель беспрестанно жуёт. Вот уж кому нет дела до непонятной истории с пропадающими мужчинами…

* * *

Дара улучшила момент, когда большинство погрузились в думы, и тут же припёрла его к стенке:

– А теперь рассказывай, Геллан, откуда ты ведьму старую знаешь?

Он был готов к расспросам.

– Года три назад я побывал в Виттенгаре, но не по стакерским делам. Прошёл бы мимо, если бы не Зиргаллия.

– Что они не поделили? – Дара спрашивает спокойно, но прячет взгляд.

Геллан осторожно касается её руки.

– Я знаю, тебе не очень понравилась Зир, но, поверь, она не так плоха, как могла показаться. С ней кое-что случилось, я вытянул её из не очень хорошей истории, а потом хотел вернуть домой. Правда, Зир не хотела, но тогда казалось, что это выход. Не самый лучший, но всё же предпочтительный.

– Она натворила тут что-то, да?

Почему она не поднимает глаз? Геллан хотел бы видеть её прежней – той самой улыбающейся, взбалмошной Дарой, что свалилась ему на голову. Кажется, это было так давно, даже не в этой жизни…

– Она совершила самую главную ошибку, которую исправить невозможно, – вздыхает он. Дара заинтересованно поднимает глаза, и он улыбается – еле заметно, больше в душе.

– И какую? – круглые глаза и любопытный носик. Да, ещё можно её растормошить, и это его радует.

– Родилась не от той женщины. – эффектная пауза. – Ёраллия – мать Зир.

Дара, не сдержавшись ахает, а затем сомневается:

– Да ну, на фиг. Они вообще не похожи. От слова «совсем».

– Тем не менее, это так, – пожимает он плечами. – Тогда, три года назад, Ёраллия не захотела вернуть дочь. Я уговаривал, как мог, но когда эта женщина говорит «нет» – лучше отступиться, что я и сделал. Через год Ёраллия одумалась, но пропасть увеличилась, назад пути не осталось.

– Мда-а, – задумчиво тянет Дара, – но ведь они совсем рядом! А что, если узнает? И почему не вычислила до сих пор?

– Ты думаешь, властительница города знает о существовании придорожной таверны «Опа»? – Геллан прячет горькую усмешку. – А если и ведает, то вряд ли когда-нибудь переступит порог подобного заведения. Внутренний голос подсказывает, что Зир недолго задержится там. Подастся куда-нибудь.

Дара вздыхает, прикусывает кончик косы.

– Как же всё сложно-то, а? Ты это. Когда мы поймаем эту дрянь, не бери меня больше с собойк ведьме. А то я опять что-нибудь не то подумаю, и начнутся неприятности. Пусть уж лучше ни о чём не догадывается, раз такое дело. Хотелось бы, конечно, услышать, что эти две ведьмы не поделили, но ты же всё равно не расскажешь, да, Геллан?

Он кивает:

– Это не моя тайна.

– Я понимаю.

И тут она вскакивает: глаза горят, щёки пылают. Геллан внутренне подбирается, потому что почти уверен, что за этим последует.

- У меня появилась гениальнейшая мысль, - размахивает девчонка руками. Кто бы сомневался. – Тинай! – кричит она в небо, и птица с недовольным криком пикирует вниз. Так резко, будто хочет пробить клювом Дарину голову. Геллан невольно делает шаг вперёд, готовый прикрыть Небесную собою, если вдруг финисту придёт в голову атаковать. Но птица, сделав вираж, садится на мостовую. Растопыренные крылья, неподвижные глаза, приоткрытый клюв. Финист сердится, но всё же слушается.

Даре нет дела до его угрожающей позы. Падает на колени и, размахивая руками, вываливает свою гениальнейшую идею. В этом жесте она вся: не повелевает свысока, а без раздумий уравнивает шансы и просит. Под конец её спутанной речи птица перестаёт топорщить перья, в глазах мелькает интерес, а Геллан думает, что никто из них не догадался бы о таком простом решении. Может, потому, что никто и никогда из присутствующих, кроме Дары, не поднимался на высоту птичьего полёта.