Глава 28. Диэрра. Пиррия, Дара

Пиррия никогда не болела, поэтому чувствовала себя странно. Очнулась, не понимая, где она и что с ней. Боль никуда не ушла, но притупилась, а тело было слабым и непослушным. Кружилась голова, руки и ноги дрожали. В горле сухо, как будто огня наглоталась. Хотелось хоть чем-то залить пожар.

Она одна в пустом фургоне, хотя до этого, кажется, рядом всё время кто-то находился. Кто-то не давал ей умереть – мучил, что-то делал с безвольным телом, но она почти ничего не помнила. Почти.

Геллан. Он разрешил ей остаться. Не выгнал, как пса, не оставил умирать среди деревьев. Святой добрый Геллан. Слишком благородный, а потому неудачник.

Пиррия не понимала, что чувствует. Благодарность? Вряд ли. Торжество? Нет. О превосходстве в её положении речь вообще не шла, но то, как легко он подставлялся, заставляло кривить губы в усмешке: зачем раз за разом набивать одни и те же шишки? Будь она на его месте, никогда бы не подпустила к себе человека,  хоть раз уязвившего её, а, положа руку на сердце, не стала бы возиться, попадись ей, к примеру, Геллан или кто другой в плачевном состоянии.

Она не созрела – это правда. Звание сайны не оправдала – вот сейчас, после этих мыслей, поняла отчётливо и ясно. Даже малыши, что приходят познавать истины к муйбе, знают: сайнами становятся с целью помогать. Это их предназначение – высшее и неизменное. Вначале помощь людям и нелюдям, а только потом собственные проблемы и желания.

Огненные любили сумасшедшинку, азарт и часто смотрели сквозь пальцы на маленькие слабости. Может, поэтому дар перехлестнул личность. Пиррия, понимая, не желала признавать себя испорченной до мозга. Может, зря?.. Суровое наказание туманило разум. Слабая и растерзанная, дрожащая и страдающая от боли, она всё равно хотела возвыситься. Вернуться. Доказать. Особенно сейчас, когда боль немного отступила.

Что-то не давало ей расслабиться. Рука нечаянно зацепила кулон на шее. Одёрнула пальцы. Сердце сжалось в груди до крохотного зёрнышка. Но не это тревожило, вызывая бурю.

– Тинай! – прохрипела и испугалась собственного голоса – таким низким и чужим он показался. Птица не отозвалась, и вот это стало настоящим шквалом, паникой: нет-нет, только не сейчас, пожалуйста! Она не может остаться одна-одинёшенька среди людей, которые не любят и не уважают её! Может, в этом и была его цель – довести и бросить её на тех, кто хотя бы позаботится?..

Провела слабой рукой по щеке. Что это? Слёзы? Пиррия плачет?.. В этот момент поняла, что достигла дна – беспросветного и страшного.

Подползла к выходу, откинула тяжёлую материю, попыталась сползти, но слабые ноги подвели – упала лицом вниз. Не так высоко, но ей хватило: боль, усилившись от удара, пронзила зигзагообразно тело – вошла через горло и застряла в пятках. Свет помутился, но сознание она не потеряла, хватала воздух и не могла вдохнуть, отчего захрипела, как загнанное животное.

– Вот глупая, – сердито высказала ей лендра и перевернула осторожно на спину. Воздух наконец-то вошёл в лёгкие. – Можно было просто позвать. Заскучала по Небесному Тракту? Он манил тебя недавно, и ты чуть не пошла по призрачной дорожке. Тебе отлежаться надо.

– Тинай, – не хотела и не могла говорить других слов.

Лендра усмехнулась, понятливо сверкнув глазами:

– Да никуда твой птиц не делся. Вернётся скоро. Дара попросила его кое-что сделать.

Снова потемнело в глазах. Кто сказал, что сердце сжалось до семени? Да оно разорвалось на части, и боль, кажется, застряла даже в глазницах. Будь у Пиррии силы, она бы придушила несносную девчонку. Как она вообще посмела? И как Тинай, предатель, послушался? Гордый и независимый финист?

Словно частица её отвалилась – не найти, не присоединить назад. Лендра что-то рассказывала о том, что они застряли в Виттенгаре, о каких-то траурных лентах, но Пиррия слушала её в пол-уха и почти ничего не понимала.

Боль и злость на Небесную. Боль и разочарование за предательство Тиная. Боль и горечь от одиночества, что гулко толкалось внутри. Хотелось встать, гордо расправить плечи и исчезнуть, но пока что она не могла толком сесть, не то что подняться на ноги.

– Пиррия?

Как Геллан оказался рядом, не заметила. Вновь всей кожей чувствует тяжесть кулона. Нестерпимо хочется прикрыть его ладонью, спрятать от глаз подальше.

Он всё такой же – золотоволосый, широкоплечий, с узкой талией и бёдрами. Два синих внимательных озера заглядывают в душу. И ничуть не портят его безобразные шрамы. Впервые ей кажется: он отдельно. Как в глупой детской сказке: проведёшь рукой – и упадёт уродство, потому что оно – только ширма, а за ней – тот же юный и красивый Геллан, мальчик, которого она любила когда-то и хотела поцеловать…

– Финист скоро вернётся, – повторяет он слова Россы. – Наверное, нам понадобится твоя помощь.

Пиррия превращается в слух, хмурит брови, хоть это и больно. Чем она поможет, если сидеть толком трудно? Геллан прислушивается к чему-то и еле заметно кивает: скоро.

Откуда-то выныривает противная девчонка. Пиррию тошнит от неё – слишком деятельная. А ещё в ней – искра, которой лишили опальную сайну. Они чего-то ждут, переглядываются. Небесной трудно усидеть на месте, её непоседливость раздражает.

В воздухе слышится крик-скрежет, что звучит как лучшая музыка. Пиррия прерывисто выдыхает – в такт взбесившемуся сердцу. Финист возвращается. Она неотрывно следит за красной птицей, что планирует, распахнув огромные крылья. Веет жаром, и Пиррия тянется за ним, как растения к солнцу.

Девчонка суетливо вскакивает, взволнованно мечется, пока финист не приземляется рядом.

– Он меня понимает, а я его – нет, – Дара улыбается смущённо и бесхитростно смотрит Пиррии в глаза. – Мне кажется, ты сможешь передать нам карту.

Хочется сказать девчонке что-то гадкое, вспылить. Тёмный ком ворочается в груди и рвётся наружу через горло, но рядом появляется блаженная дева-прорицательница с улыбкой на устах и отрешённостью во взгляде, протягивает кусок бумаги и писа̀̀ло, вкладывает в руки нежно, но настойчиво, и Пиррия не смеет отказать.

* * *

Чистой воды авантюра, но когда в мою голову приходит мысль, повернуть в сторону нельзя. Я не истребитель, чтобы меня сбивали, когда я высоко и атакую.

– Если эта тварь оставляет след, то мы можем увидеть её маршруты: куда движется и  где исчезает. Может, так найдём логово или объяснение, зацепку. Чтобы прочесать весь городишко, нужно время, а картинку сложить будет тяжело. Тинай увидит всё сверху.

По глазам Геллана я поняла, что он восхищается. Не слепое обожание, а правильное, твёрдое чувство без лишних охов и соплей. Когда финист взвился в воздух, я вздохнула:

– Есть только проблема. Я его не слышу. Пока не знаю, как мы из него сведения выудим.

Наверное, нас осенило одновременно. Мы переглянулись. Геллан даже рот открыл, но я только ахнула:

– Точно!

И мы, как два лазутчика, отправились порознь в стан вражины Пиррии. Не знаю уж, что Тинай в этой ведьме нашёл, но, по идее, как поведали мне Росса и Иранна, птица должна была лишить Пиррию силы и вернуться в обитель. Почему финист остался, сопровождал и нянчился с опальной сайной – оставалось загадкой, хотя, мне кажется, я знала ответ. Только он такой ненормально-дурацкий, что вслух я его не скажу.

Она смотрела на Геллана странно. Словно изучала, сравнивала, и в глазах что-то такое… как говорит моя бабушка, глубокое и далёкое. А ещё – будто презирает его или жалеет, как недостойное царского внимания существо. Поначалу так на Айболита поглядывали.

Меня взглядом рвала на клочки, как бумажку с непотребным предложением, но мне её молнии – тьфу, не такое ловили. Вижу цель – не вижу препятствий. У меня группа поддержки – мощная. Как только Тинай нарисовался в небе, народ начал стягиваться к эпицентру будущего взрыва.

Я смотрела Пиррии старательно в глаза и просила помочь. Мне не трудно на самом деле. Я ведь почти не играла, ну, разве что самую чуточку. А тут и Алеста подоспела. Видели бы вы её лицо – Джоконда нервно кусает локти за углом. Короче, ведьма сдалась без звука. Она, наверное, так и не поняла, как оказалась втянутой в нашу игру.

Тинай подпрыгивал и будто злился, клекотал, покрикивал на Пиррию. Та хмурила брови, рот кривила болезненно, гладила пальцами шрамы на лице. Финист подлез головой под её руку, как кот, и замер. Пиррия вздрогнула, застонала и наконец-то начала водить чёрной палкой по бумаге.

– Получилось, – благоговейно выдохнула Росса и, забормотав под нос молитвы, наверное, пошла подальше, подбрасывая карты в воздух.

Мы невольно попятились, чтобы не мешать. Разговаривать нельзя, а смотреть за каждым её жестом – слишком напряжно. Возле Пиррии одна Алеста осталась, приглядывать, так сказать.

– Она не рассказала тебе про кулон? – спросила у Геллана, не очень надеясь на ответ. Он покачал отрицательно головой, но объяснять ничего не стал.

Рисовала Пиррия недолго. Поначалу дело шло туго, она часто зависала, а затем начала чертить быстро и уверенно. Как только она перевела дух и устало уронила руку, Алеста выудила мятый листок, как фокусник извлекает зайцев из шляпы. Мазнула взглядом по рисунку, нахмурилась. Растерянность мелькнула. Что там? Я аж пританцовывала от нетерпения.

Мы схватили бумажку с Гелланом одновременно. Ну, я-то ладно, со мной понятно, но от него такой прыти не ожидала. Мы столкнулись плечами, дышали шумно. Мда.

– Шаракан.

– Жесть.

Кажется, в оценке шедевра мы тоже сошлись. Переглянулись. Наверное, мы в глаза друг друга нырнули одновременно, чтобы посмотреть на собственное выражение лица. Время замерло. До головокружения. Я видела себя в его глазах – растрёпанную, растерянную, в румянцем в пол-лица. И – не знаю уж как – видела его. Смотрит прямо, мягко-мягко. Хочется упасть и отдохнуть, раствориться в его надёжности и силе. Чувствую, как становится жарко – от макушки до покалывания в пальцах ног. Вижу, как осторожно он прикасается пальцем к моим губам, скользит и, едва касаясь, приподнимает мой подбородок. Сердце падает и пульсирует  где-то внизу живота.

– Дара, – голос его далёкий-далёкий, прорывается, как через толстый слой изоляции. Зачем зовёт? Не хочу возвращаться. – Дара! – звучит твёрже и настойчивее. Выныриваю, прикрываю глаза. Вспыхиваю спичкой, вышибая слёзы. Вот зараза, только этого не хватало.

– Что? И отсюда можно ухайлу вытянуть? – вроде язвительно получилось даже, но взгляд мой от земли сейчас ни один бульдозер не оторвёт.

– Нет. – голос у Геллана спокойный. Вот же железобетонный парень! – Иногда можно заблудиться и не вернуться прежним.

Точно. Я уже не совсем та, но лучше об этом не говорить. Медленно пропускаю воздух сквозь зубы и поднимаю глаза. Он, блин, святой. Светится умиротворением. Лицо неподвижно, ни одна чёрточка не дрогнет.

– Как думаешь, Пиррия случайно не тронулась? А может, просто поиздевалась, когда рисовала? Спецом, чтобы нам насолить.

Стараюсь говорить небрежно и вновь смотрю на листок бумаги, намертво зажатый в пальцах. Многоконечная звезда в центре с ломаными линиями углов и лучи от неё – ровненькие, как под линеечку. Звёздное солнышко такое.

– Не тронулась, – произносит Его Наимудрейшее Спокойствие. – Если бы не ты, мы бы никогда не поняли и не догадались. Это Диэрра – древний знак. Наша тварь слишком разумна.

Пока я перевариваю, что бы всё это значило, возвращаются мохнатки.

– Все следы обрываются. Резко. – докладывает Раграсс и нехорошо скалится. Лицо у него сейчас страшное – потемневшее, черты заострились, ноздри раздуваются, в глазах – жёлтого больше, чем карего. – Они как дорожки – ровненькие, но разной ширины.

Я протягиваю ему молча листок. Снова та самая реакция, что и у всех. Что это за диэрра такая?

– Откуда? – запинаясь, спрашивает Раграсс.

– Тинай увидел, – кивает Геллан на птицу, что сидит рядом с Пиррией. Бывшая сайна тяжело привалилась боком к финисту и зарылась пальцами в горячие перья. – Весь Виттенгар расчерчен.

– Ничего не пойму, – бормочет Раграсс и впивается взглядом в рисунок. – Оно словно играет. Издевается.

– Или колдует заодно, – подаёт голос Ренн. Интересно, в каких кустах он отсиживался до сих пор? – Подождём Сандра.

Весёлый стакер возвратился в сумерках. Шёл легко, но глаза блестели. Видать на грудь принял, но голову в кабаке не оставил.

– Дело так обстоит, – начал он, как только приблизился к костру, где Росса и Ренн хлопотали над ужином. – В разное время пропали двадцать пять мужчин и мальчиков. Не угадать ни дня, ни часа, ни кто станет следующей жертвой. Они тут почти свихнулись в ожидании. Пропадают странно – среди ночи или под утро, когда темнота ещё не отступила. Собираются толпами, не спят ночами, дрыхнут днём, но это не помогает. Скорее всего, они засыпают, а жертва выходит из дома. Идёт добровольно, сдаётся без борьбы. Ни следов крови – ничего. Только золотые разводы на улицах с траурными краями, ни дождь их не берёт, ни вода.

Геллан молча протягивает Сандру листок со схемой. Пока мы его ожидали, бумажку в руках передержали все, и я налюбовалась на дурацкое выражение. Лица разные, а эмоция одинаковая, поэтому стакер исключением не стал.

– Шаракан. Диэрра, – буркнул он и к огню листок поднёс, чтобы лучше рассмотреть.

Все в сборе, и, может, они наконец-то расскажут, что это обозначает? Я несколько раз попыталась собачонкой поработать – тявкала да приставала, надеясь выцарапать объяснение их ступора при виде этого знака, но толпа хранила молчание, переглядывались только друг с другом. Терпение моё готовилось лопнуть, как перезревший плод.

Мягкая лапка кровочмака гладит ладонь. Чувствует и хочет успокоить, но я на грани, чтобы сорвать стоп-кран и выпрыгнуть из себя.

– Может, кто-нибудь расскажет, что это за диэрра такая, от которой вас всех перекашивает?

Тишина становится душной и осязаемой. Такое впечатление, что ни один из них не решается первым произнести вслух, что представляет собой нарисованное Пиррией звёздное солнце.

– Это знак из прошлого, Дара, – курлыкнул Айболит – еле слышно, как голуби воркуют под крышей, – связующее звено между магами и драконами. Диэрру, наверное, вычеркнули бы из памяти, если б смогли. После войны за изображение или использование этого символа убивали, но диэрра осталась в летописях как напоминание о строгом запрете, тягчайшем преступлении. Вряд ли бы у кого рука поднялась нарисовать его по собственной воле. А тут целый город под диэррой лежит.

Я ничего не понимала. Ну знак, ну запретили. А что в нём такого-то?

– Диэрра – знак силы и призыва Первозданных.

Сейчас я кого-то покусаю! Вот же любители говорить загадками! И тут неожиданно подал голос Сандр:

– Не кажется ли тебе, брат стакер, что ведьма то ли знала, то ли догадывалась?

– Первозданные – это самые древние существа и субстанции. Именно с ними воюют стакеры, – пояснил Геллан. Ну, хоть кто-то нормальный есть в этом сообществе анонимных молчунов да иносказателей.

– И одно из безмозглых настолько умно, что рисует запрещённые символы? – не удержалась я. Хотя, кажется, кто-то уже говорил об этом.

Геллан дёрнул плечом, Ренн водил руками по одежде, словно проверяя. всё ли у него на месте. Вид у него – сосредоточенный и отсутствующий.

– Вряд ли, Небесная, – сверкнул улыбкой Сандр, – кто-то затеял игру. А может, и не игру вовсе. И, сдаётся мне, этот «кто-то» – маг, потому что только им удавалось ворочать такими пространствами, как здесь. Простым занудам вроде нас такое не под силу.

– Опять маг, – брякнула я и покосилась на Ренна. – Не слишком ли много магов на коротком отрезке пути?

Ренн из состояния дзена не вышел, а я вдруг поняла, что все как-то слишком долго смотрят на него. Ренн?! Да ну, на фиг… И тут полезла мне в голову всякая хрень. Ненависть к Геллану, мелькнувшая в глазах мага, его неожиданная помощь и то, как он присоединился к нам за воротами Зоуинмархага да так и не отстал. И про силищу его вспомнила – кровочмаковская печать чего только стоила.

Пока я стояла да мыслями упивалась, народец вокруг плотнее стал, подозрительнее. Вот зараза, они же меня слышат – читатели мыслей зеосские. А тут и Ренн очнулся, обвёл нас взглядом и на секунду такая растерянность в нём промелькнула, что я невольно шагнула вперёд и встала перед магом.

– Он бы не смог, – сказала, чувствуя, как звенит напряжение.

– Это не он, – у Айболита иногда слишком голос убедительный. И сразу становится легче дышать.

– Айболитушка, – говорю ласково, – а теперь дорасскажи-ка историю с диэррой полностью. Вот ничё не поняла, веришь?

Кровочмак щурит глаза, смотрит на узкую ладонь и чуть заметно вздыхает. Поднимается и опадает лохматая грудь.

– До войны на Зеоссе  многое было по-другому, – он говорит так тихо, что приходится прислушиваться, – люди слабы и беспомощны, обычны и скучны, как и твердь, почти не имеющая открытой силы. Драконы, кровочмаки, деревуны, мохнатки – древние расы, хранящие печать избранности, обладающие способностями. И маги – редкие выходцы из людишек – исключение, аномалия, можно сказать. Сильные не ссорились тогда, не боролись за власть, а сосуществовали почти мирно. Так, редкие всплески, вспышки, локальные потасовки. Грязное пятно, которое легко можно устранить. Всё изменилось во время войны и после. Земля Зеосса распахнулась. Вначале уравняла шансы всех, а затем, исказившись, дала в руки слабых оружие. Из недр хлынули Первозданные твари. Шестьсот лет назад их было слишком много. Сильнейшие использовали это преимущество против людей. А люди запретили диэрру и научились убивать древние сущности. Так появились стакеры.

– Диэрра – знак, призывающий нечисть? – я подалась вперёд, в голове ворочались шары, комья мыслей. вспыхивали и гасли сигналы.

– Да, – прижмурил сладко глаза кровочмак. Такое впечатление, что он наслаждается моими словами. Или винегретом в голове?

– Тогда почему здесь тихо, как в усыпальнице? Где эти твари, вызванные звёздным солнцем?

Я заметила, как побледнел Ренн, как взлетели и опустились Ираннины брови-крылья.

– Откуда ты знаешь? – голос Ренна режет слух, я морщусь. – Звёздное Солнце – так называют диэрру в летописях. В особых книгах. Не для всех.

Я аж глаза закатила:

– Ренн, ты на картинку смотрел? Как увидела, так и назвала.

Но он, наверное, не слышал меня, выкрикивал слова резко, словно остановиться не мог:

– Небо и Твердь. Звёзды и Солнце. Противоположности, соединённые воедино, чтобы потоки силы не знали преград ни днём, ни ночью, ни в воздухе, ни на земле. Да сойдутся в одной точке...

– Тише, тише, Ренн, – кровочмак поднимает вверх ладонь – и маг наконец-то осекается, замолкает. Он не в себе, дышит тяжело, прерывисто, на лбу – бисеринки пота. Я таким его ещё никогда не видела. Что с ним? Что вообще происходит?

Ренн прикрывает глаза и проводит рукой по лицу, будто маску натягивает.

– Нежиль – так мы называем Первозданных, – Айболит смотрит мне в глаза не отрываясь. Бархат его голоса полощется в области сердца, щекочет и выкручивает внутренности, как мокрое бельё. У бедра на миг вздрагивает кинжал. – А нашествия нет, Дара, потому что знак недорисован. Не закончен.

На миг меня тоже продирает до костей.

– А если дорисует?..

Айбин прикрывает глаза веками и тонкая улыбка приподнимает уголки его красивых губ:

– Погибнут все. Два стакера не справятся. И нежиль хлынет дальше. Пока будет дан клич, пока дойдёт, пока соберутся стакеры, кто знает, сколько живых остается на пути нежили? Первозданные изголодались. А если ещё сорвутся с печатей кровочмаки…

Кажется, я теперь понимаю, когда говорят, что ноги не держат. Не почувствовала, как на земле оказалась. Обвела глазами всех. Геллан стоит с искажённым лицом – и от этого сжимается сердце. Ренн как статуя, Росса мраморно-белая.

– Она знала. Знала! – вскрикиваю и хватаюсь за голову – так вспыхивают красные болезненные молнии в голове. – Её замок до небес – сверху видно, точняк! Глупая дура! А если бы никто сюда не завернул? Что тогда? И людей не выпускает из города. А ещё властительница называется. Звери лучше сумасшедшей ведьмы!

Геллан становится на колени и прижимает меня к себе. Утыкаюсь носом в его грудь. Надёжный, как скала, Геллан. Сжаться бы, спрятаться, исчезнуть… Домой, к маме и папе, в свою постель. К портфелю и урокам. К немытой посуде и невынесенному мусору. Послушать сто пятьдесят тысяч лекций о моём поведении, как самую гениальную музыку…

Только бы не расплакаться. Да нет, не время нюни распускать, надо думать. Выпрямляюсь, вкладываю ладонь в руку Геллана и поднимаюсь на ноги. Он – следом, легко, одним движением. Как хорошо, что он рядом.

– Ладно. Теперь думаем, – командую, наверное, немного резковато. Хватаю злополучный листок, вглядываюсь в сотый раз. – Сколько человек пропало? И что ещё должно появиться, если вдруг?..

– Двадцать пять, – подаёт голос Сандр.

– Не хватает дуг возле малых лучей, – мягко журчит Айболит и проводит пальцем, показывая. – У нас осталось восемь попыток угадать.

– И гадать не будем, – бурчу зло. – Алеста!

Дева-прорицательница приближается как тень. Я вижу, как неотрывно следит за её плавной походкой Ренн. Ба! Вот же ж… Но об этом я потом подумаю. Уже ночь спустилась – залила чернилами мир, ни звёздочки в небе. Только костёр кидает языкастые блики.

– Тинай! – зову птицу. Финист идёт вразвалочку и раскрывает крылья. У него такое выражение… гкхм, клюва, что кажется – он сейчас рассмеётся. Вижу, как перекашивает Пиррию, но пусть – ей не привыкать злиться, а мне нужен свет.

В красноватом отблеске финистовых перьев лихорадочно пересчитываю концы звезды и лучи. Поднимаю глаза.

– Двадцать пять. Девятиконечная звезда и шестнадцать лучей. Двадцать пять.

Кровочмак кивает. Для него мои открытия не новость вовсе.

– Задавай вопрос, – мягко требует Алеста. Она светится – тонкая, красивая, как нежный сочный побег диковинного растения.

Я закрываю глаза, пытаясь сосредоточиться. В голове – сотни вопросов, и я никак не могу определиться, что важнее.

– Надо узнать, где оно появится снова, чтобы забрать новую жертву, – слова слетели, и их уже не вернуть. Слышу, как вздыхает Геллан и недовольно хмыкает Сандр. Может, мне не надо было торопиться? Может, не мне стоило задавать вопрос для пророчества?

Айболит проводит пальцем по руке. Успокаивает. Да что уж – Алеста уже не здесь – выпрямилась, раскачивается, светится голубым с рыжими всполохами контуром в красноватом свете распростёртых финистовых крыльев. Уродливые тени колышутся и искажаются. Чудится, что вот они – тайные хищники, выглядывают из тьмы, сверкают голодными глазами – и страшно повернуться: лучше не знать, что скрывается там, за спиной.

Алеста заговорила, запела, голос чистый, как росы, звонкий, как горный хрусталь. От Тиная – жар, от девы-прорицательницы – прохлада ручья, вкус родниковой воды на языке.

Распахнётся небо напополам

Растворится ночь в красоте безмолвной, едкой

Где-то здесь дыханье, где-то там –

Голос зова, голос древних предков.

И лучом золотистым среди тьмы,

Разрезая вечность, прогоняя страх,

Он заставит видеть явь как сны,

Отпечатком счастья задрожит в глазах.

И потянет нежно, как на закланье,

Поведёт за собою, как сладкий звук,

Даст надежду и обещанье –

И застынет время, и замкнётся круг.

Не шагнуть налево, не оступиться,

Не свернуть, не вырваться, не очнуться.

Будет ночь бесконечно длиться,

Если хочешь верить и обмануться.

Мир разорван на тысячу бликов.

Мир очнулся, замер и покорно ждёт.

Разорви круг безмолвным криком –

Сделай шаг навстречу и прерви полёт.

Как всегда, ничего не понять, не для среднего ума, видать, все эти предсказания.

Задрожала почему-то Инда, молчаливым привидением стоявшая всё это время. Ни звука, ни движения – как деревянный идол в степи. А тут трясётся, губы пляшут, но не размыкаются.

Выпрямилась Мила – рваный румянец на шею наползает. Нахмурил брови Геллан, склонил набок голову кровочмак – улыбается. Мохнатки как древние боги – руки на груди скрещены.

Иранна спокойна, Росса мраморная, Сандр ерошит всклокоченные кудри. Забилась мышью в угол Ви с Фео на руках. Офа бродит, неловко спотыкаясь, как слепая. В последнее время она тоже молчалива и неприметна.

Ренн сбоку – не сводит глаз с Алесты, и такое в его глазах, что вспыхивают щёки. Отвожу взгляд, лучше на него не смотреть сейчас.

Вся моя банда в сборе. И я почему-то их люблю так, что сердце готово разорваться в груди, выстрелить хлопушкой и рассыпаться кудрявым серпантином.

Палец Алесты мягко чертит полукруг по бумаге, возле одного из лучей. Вот оно!

– Здесь, значит, – бормочу, – вот туда надо и нам. В засаду.

– Мы сами, – чеканит слова, как командор шаги, Геллан, но фиг ему, обойдётся. Я даже рот не открываю, блаженно улыбаюсь, потому что вижу: никто и не собирается отступать и отпускать куда-то там кого-то «самих».

– Все вместе, – кратко ставит точку Раграсс. – Здесь останутся только те, кто чувствует, что будут мешать.

Хорошая установка. Только я ничего не чувствую, кроме того, что ни за что не останусь среди возов отсиживаться.

– Я там не нужна, – капризно кривит губы Алеста. Сейчас она снова – маленькая девочка. Дева подхватывает на руки Пайэля, что-то шепчет в острое ухо, кош трётся усами об её лицо и, мягко спрыгнув на землю, ложится у моих ног.

– Я тоже останусь приглядывать за Пиррией, – спокойно говорит Иранна и направляется к опальной сайне, что сидит и пытается не свалиться. Туда же молча уходят Ви с Фео и, чуть поколебавшись, – Офа.

– Береги себя, сынок, – целует в лоб Сандра Росса и, перекинув дугой с руки на руку карты, идёт к тем, кто будет нас ждать.

Я вижу, как Раграсс сверлит взглядом Вуга и Сая. Те нехотя делают шаг назад. Вот и правильно. Женщин должен кто-то охранять.

– Мила и Дара, – командует холодно Геллан. Ага, щаз, шнурки только поглажу!

– Ты же не думаешь, что я вот так возьму – и уйду. Ты же это несерьёзно сейчас сказал, да, Геллан? – в моём голосе вязкий яд, я прям сама в нём тону, но ледяным статуям по барабану. – Я не останусь без тебя, – выпаливаю вдруг неожиданно даже для самой себя и вижу, как тень пробегает по искорёженному шрамами лицу. – Где ты, там и я, Геллан!

И он почему-то не возражает. Молчание – знак согласия.

– Яяя с ваами, – Мила смотрится жалко, на щеках – костёр, глаза блестят. Но это не огонь уверенности, а слёзы, не хлынувшие только из-за судорожно сжатых челюстей. – Я знааю, что должна, – шепчет она и прикрывает глаза. Слезинка скользит по щеке. Не удержалась всё-таки.

– Пусть идёт, – подаёт голос Айболит. Теперь сжимает челюсти Геллан, сверлит кровочмака взглядом. – Ты же знаешь: я знаю правду и не солгу. Я присмотрю за малышкой. Верь мне. Геллану трудно, невероятно тяжело.

– Тогда со мной, – резко каркает и направляется к Савру.

Рядом сердито подаёт голос Тинай.

– И ты с нами, конечно, – говорю ему я и глажу по горячим перьям. Они не обжигают, а согревают. Это приятно.

– Если все определились, пора в путь, – Ренн сосредоточен и в глазах – провал. Я даже не хочу думать, куда ведёт эта тёмная бездна.

– Мы впереди, – рубит Раграсс и на глазах трансформируется. Следом за ним оборачивается Дред. Полулюди-полузвери – росомаха и волк, но мне не страшно. Гибкие тела тускло светятся золотом. В них столько силы, что хочется любоваться и погладить, довериться без оглядки.

Мчимся по улочкам Виттенгара. Город кажется призраком, туманностью, закутанной до ушей в тёмный плащ с высоким воротником. Петляем, поворачиваем плавно, и я понимаю: городишко построен по кругу. Идеально для расчерчивания древнего символа. Может, поэтому именно Виттенгар, а не другое селение. За пазухой у меня притаился Пайэль. Сидит смирно, как плюшевая игрушка. Вымершее пространство и девять охотников за траурным золотом движутся к цели.