Глава 30 Третья попытка. Лерран, Лимм

Лерран

Путь к озёрам протянулся безмолвной лентой: петлял, кружил, выстилался под копытами коня камнями и потрёпанным кустарником. Зима дышала в затылок, хватала морозцем за пальцы. Наверное, Лерран наслаждался бы совершенством природы, если бы умел.

Главная цель – тайна озёр Верхолётной долины – сладко сжимала сердце. Ещё в бытность «дружбы» с Пором он по горло наслушался легенд и тайных признаний, но по прихоти Обирайны так и не добрался к местам, куда боялись сунуть нос даже сумасшедшие меданы.

Озёр в Верхолётной долине было три – разложились среди гор неровным треугольником. К первому ходили купаться, черпали воду для домашних дел, поили скотину. Это там они с Пором жгли костры в ночь, когда забрали ардов.

Второе потерялось в глуши среди опасного леса. Ходить туда побаивались из-за хищных растений и прочих неожиданностей, что прятались за дикими деревьями. Но туда бегали смельчаки, муйбы и влюблённые, чтобы побыть наедине, собрать душистые травы для снадобий или растительных красителей.

Третье – почти на ладони, на одной линии с первым, но не вели к нему тропинки. Даже животные обходили стороной.

– Лучше туда не соваться, – мрачно отрезал Пор, стоило Леррану заикнуться про поездку на третье озеро. – Кристальное – место нехорошее. Последний раз я был там перед тем, как Геллан стал уродом.

Пор тряхнул головой, словно пытался вытрясти непрошеные образы, и нахмурил брови.

– Я туда зачастил одно время. Будто тянуло что-то. Надерусь драна – и гоню коня, только ветер в ушах воет. Носился, как безумный, рыхлил белый песок – нет больше нигде такого, – он прикрыл глаза и поёжился: – Там голоса живут, проникают вот сюда, – ткнул пальцем поочерёдно в голову и грудь, – нашёптывают, издеваются. Я боялся, но всё равно мчался. Доказать хотел, что не трус, и мне нипочём шептуны озёрные. А потом, как Геллана припечатало, как рукой сняло. Дурное место и призрак драко там оживает, чтобы наказывать камнями солнца тех, кто слишком самонадеян. Да и не попадёшь ты туда – чужие не проникают за барьер.

Он не послушался Пора – пытался в одиночку добраться до озёрной глади, когда пьяный властитель провалился в сновидения, Кружил, чуть лоб не разбил. Именно тогда поклялся, что однажды станет властителем Долины и хозяином замка, чтобы ни одно препятствие не стояло на пути.

Сейчас он не сомневался: дойдёт до цели, но, памятуя, как сопротивлялся замок и замковый сад, не испытывал эйфории. Ехал, не смотрел по сторонам. Ещё один барьер, и пока не известно, что встретит его там, за чертой.

Зван остановился на круче. Забил нервно копытом, всхрапывал, фыркал, нервно шевелил ушами. Как ещё глаза не прикрыл. Лерран понял, что дальше только пешком. Странно. Помнится. Пор говорил, что скакал по берегу на коне. Почему же Зван не захотел спускаться к озеру – не понятно. Но здесь многое выходило за рамки логики, поэтому лучше не задумываться, идти вперёд.

Он шел, пружиня на каждом шаге. Звенели мышцы от напряжения, внутри пел азарт. За такие минуты можно продать душу, если она есть. Наверное, так становятся счастливыми: за шаг до цели, когда знаешь, что вот она – близко. Так, вероятно, становятся несчастными, когда за мгновение до триумфа кто-то более сильный прикладывает тебя лицом в грязь.

Тихо и холодно. Озеро, не мигая завораживает синим оком. Лерран знает: не стоит смотреть в глубины, но ноги сами несут его к берегу. Хочется потрогать ладонью неподвижность, ощутить шёлк водной глади и убедиться, что Кристальное не промёрзло насквозь.

Мокрое и ледяное. Он сжимает руку в кулак, стряхивая капли. Смотрит, как они падают на белоснежный песок и исчезают. Слишком тихо, как в обители вечного сна. Лерран бредёт вдоль берега и смотрит под ноги. Нет ничего, только блеск песка под холодным солнцем. И не слышно никаких голосов – видимо, Пор пил слишком много драна и боялся сверх меры.

Лерран огибает разноцветные валуны и замирает, чувствуя, как сердце барабанит внутри, пытаясь вырваться, пробить грудную клетку. От картины невозможно оторвать глаз. От блеска кружится голова. Сияние вышибает слёзы, что катятся по щекам, но он, ослеплённый, не может смежить веки – смотрит, как очарованный.

Глыбы. Огромные пики. Как снежные вершины гор. Солнечный камень – чистый до прозрачности, переливающийся гранями. Лерран, как слепой, идёт к ним, касается пальцами, оглаживает ладонями, как тело женщины, любуется, не в силах выйти из колдовского транса.

Встать на колени, коснуться губами – вот чего хочется. Как перед древним божеством. Нет никаких диких богов, нет ничего святого в этом мире, только это исключительное совершенство, таящее могущество и власть над всем, что существует.

Тихий шорох настораживает и разрывает плен. Лерран отскакивает в сторону и молниеносно выхватывает меч. Тело поёт в ожидании опасности. Вот она – крутит шеей, показывает острые зубы, бьёт хвостом. Совсем не призрачный дракоящер. Лерран знает: тварь убивает камнями, поэтому улыбается хищно, поводит широким мечом.

Под рубахой – тонкие пластины прочных доспехов. Он готовился. Смотрит прямо в буро-зелёные глаза несуразной туши и чувствует, как подрагивают губы, словно пытаются обнажить несуществующие клыки.

Остро. До помутнения рассудка. Рекой течёт по венам возбуждение. Ноги становятся лёгкими, мышцы – горячими. Сейчас из него можно лепить кувшины или миски. А может, заряд сумасшедшей силы, способный убить.

Драко закашливается. Что это? Тварь будто смеётся, глумится – тело ходит ходуном. Лерран не стал ждать другого момента – атаковал молниеносно, пока драко расслабился.

Сокрушающий удар проходит наискосок, скребёт по рыжей чешуе, высекая искры, оставляя кровавый след. Дракоящер дёргает шеей. Солнечный камни летят струёй. Лерран гибко уворачивается, и пока тварь не очухалась, делает очередной выпад.

Меч ловит пустоту – драко уже не здесь. В прыжке Лерран разворачивается в противоположную сторону – вот он! Бьёт хвостом и снова плюётся. Прыжок влево – град солнечных камней с шорохом опадает на белый песок.

– Ну же! И это всё, на что ты способен? – страшная улыбка уродует идеальные черты. Меч поёт в руках и готов разить. – Я не хочу тебя убивать! – кричит зычно, но без конца двигается, беспорядочно, но быстро. – Мы можем договориться, грязный драко!

Красные капли метят белоснежное покрывало – входят в песок с шипеньем. Рана неглубокая, но длинная. Как долго продержится тварь?

Драко смиренно склоняет голову, будто прислушивается. Он похож сейчас на прилежного ученика на уроке муйбы. Ученика, каким никогда не был Лерран. Изящная шея изгибается красиво. Есть в этом извороте нечто величественное, непостижимо прекрасное, заставляющее невольно восхищаться.

Эйфория накрывает Леррана с головой, словно он уже завоевал Зеосс, стал его безраздельным могущественным и единственным властителем. И в это мгновение он падает на колени, роняя меч.

Тварь смотрит ему в глаза насмешливо, сквозь полуопущенные тяжёлые веки. Тёмная кровь тяжело барабанит по песку, как дождь. Лерран, заламывая руки, хватается за голову, сжимает пальцами виски, корёжится, как сломанная во многих местах ветка. Горячие две дорожки чертят путь от ноздрей до губ. Он бы подумал: «Вот и всё», если бы мог. Только боль – разрывающая на части, уничтожающая и унижающая.

Драко презрительно бьёт хвостом, белые сухие брызги летят фонтаном вверх, осыпают голову, впиваются песчинками в глаза, секут руки. Лерран падает лицом вперёд. Благодатная тьма приходит не сразу – колышется красноватым маревом, как густой сироп, пузырится, как зелье.

Вот они – голоса. Наседают со всех сторон, дробятся эхом, отчего слова кажутся длинными, как запинающийся голос заики.

– Проклят-ят-ят-ят.

– Сильный-ый-ый-ый.

– Но дурак-ак-ак-ак.

– Нет сердца-ца-ца-ца.

– Не достоин даже смерти-ти-ти-ти.

– И так умрёт-ёт-ёт-ёт.

–Аха-ха-ха-ха-ха!

– Хи-хи-хи-хи-хи-хи!

Голоса то приближались, то удалялись, крутились, как засасывающий омут, ввинчивались в мозг, прыгали по спине. Тело тряслось, а каждое движение вызывало боль и тошноту.

Его вырвало прямо на белоснежную скатерть берега. Впрочем, белое уже смешалось с его кровью, так что угрызений совести Лерран не испытывал. Он вообще ничего не чувствовал, наконец-то провалившись в забытьё.

* * *

Голоса врали. Он не умер. Очнулся и побрёл к озеру. Спотыкался и загребал ногами песок вперемешку с камнями солнца. Без трепета и восхищения. Мусор под ногами – всего лишь.

Разделся догола и вошёл в ледяную воду. На миг перехватило дух. Окунулся с головой, не закрывая глаз. Видел, как шевелятся волосы, словно водоросли. Тёр руками лицо. Выскочил пробкой на поверхность, хватая ртом воздух, вскрикивал и хрипел.

Одним рывком выкинул тело на берег, трясся от холода, а затем, раскинув руки, лежал. Песчинки впивались в спину, а солнце согревало кожу. Не хотелось шевелиться, но всю жизнь не проваляешься.

Встал, отряхиваясь, как пёсоглав, водил руками по коже. Затем оделся и, оглядев поле боя, усмехнулся. Драко не стал его убивать. Зря. Потому что Лерран намеревался сюда вернуться.

Он деловито вложил меч в ножны, спокойно и хладнокровно выбрал солнечные камни. Немного, но большие. Столько, сколько уместилось в заплечный мешок. Столько, сколько смог унести.

Уходил прочь не оборачиваясь. Не боялся удара в спину, не страшился потустороннего хохота. Раз драко не убил его сразу, значит не полоснёт камнями вслед. Раз голоса не свели с ума, значит не стоит обращать внимания на их пустую болтовню.

Зван стоял там же, где Лерран его оставил. Жевал чахлую растительность, шевелил лохматыми ушами. Спокойный и понурый добрый друг. Потрепал коня по тёплой морде. Распределил груз по седельным сумам. Вскочил в седло легко, не обращая внимания на боль в висках и мышцах. Досадная неприятность – не более.

Отправился прямиком в Облачное Ущелье – домой, не заезжая в проклятый Верхолётный замок. Все дела могут подождать. Сейчас намного важнее другое.

По прибытию не стал переодеваться и мыться, хотя жутко хотелось избавиться от песчинок, что раздражали кожу. Сразу отправился к Лимму. Вошёл и молча поставил суму на стол. Припечатал, чтобы звякнуло.

Лимм не шелохнулся, только глаза сверкнули из-под опущенных ресниц.

– Я принёс камни, Лимм. И принесу ещё. Надеюсь, ты доволен и не станешь в очередной раз взбивать воздух крыльями, как дракон-подросток.

Лимм тянет руки к мешку, развязывает шнур и достаёт камень. Смотрит на него долгим взглядом, щурится подслеповато, а затем улыбается.

– Значит, драко жив?

– А куда он денется, – отвечает Лерран, и только потом понимает: он никогда не рассказывал Лимму ни об озере, ни о том, откуда берутся солнечные камни. И об изуродованном Геллане тоже не говорил ни разу.

– Откуда ты знаешь про драко? – спрашивает, подозрительно щуря глаза, но Лимм уже бормочет что-то под нос, перекидывает камни с руки на руку и направляется к своей чудо-оружию. Оборачивается на миг, блаженная улыбка растягивается от уха до уха, обнажая жёлтые зубы.

– Мы можем разрушать города, превращать их в груды камня. Можем убивать армии, полчища, да сколько угодно народа!

В голосе идиота – восторг.

– Ну да. Разрушить до основания, убить людей, чтобы стать властителем пустошей, голой земли. Лучше не придумать. Браво. Я не собираюсь стать властителем мертвецов и бескрайних пустых земель.

Лимм склоняет голову к плечу и смотрит на Леррана вопросительно. Заинтересованно. Брови двигаются, будто Лимм решает какую-то непосильную задачу.

– Да? Как-то не приходило такое в голову! – он искренне удивлён.

– Пусть в твои гениальные мозги ничего такого и не втемяшивается. Твоя задача, чтобы оружие работало. Било в точно заданную цель – без ошибок и погрешностей. Остальное – не твоя забота, Лимм.

Голос Леррана холоден и звучен. Сейчас главное донести нужную мысль до гения.

– И я бы не советовал экспериментировать без меня. Ты знаешь законы нашего мира: пошатнуть равновесие легко, восстановить трудно, а может, и невозможно. Последняя война тому пример.

Лимм кахкает утицей, запрокинув голову. Лерран видит, как судорожно двигается кадык – вверх-вниз, вверх-вниз. Неожиданно сумасшедший учёный останавливается, резко дёргает головой вниз, волосы нимбообразно взметаются над его головой, как тонкая паутина.

– Что знаешь ты, Лерран, о прошедшей войне? Что можешь знать ты?

Он нажимает голосом на последнем слове. Так, что брызгами летит слюна из ощерившегося в нехорошей улыбке рта.

Лерран смотрит пристально. Долго. Молчит до тех пор, пока с лица идиота не сползает, как прошлогодняя кожа с тела ящера, дикая ухмылка.

– Я знаю то, чего не ведает большинство. Поэтому не советую скалить зубы и своевольничать. Запомни хорошенько, Лимм: ты всего лишь винтик, и не тебе становиться главным рычагом.

Он уходит, плотно прикрывая дверь. Немного подумав, накладывает печать. Теперь Лимм не выйдет отсюда. Пора кончать с засранцем. Ещё немного времени, чтобы вникнуть в секреты владения оружием, – и выкинуть вон этот мешок с костями. Бездыханный мешок с перерезанным горлом или со стило в сердце.

Лимм

Он сидит, опустив низко голову, пока не стихают вдали твёрдые шаги Леррана. Тот всегда ходил, впечатывая подошвы в камень, слегка подшаркивал, будто оставляя звуковой шлейф. Такой лёгкий и пластичный юноша, и такой шумный. На войне, о которой он тут толковал с превосходством в глазах, его бы убили первым. Впрочем, Лимм никогда не видел Леррана в деле.

Он поднимает голову, как только шаги растворяются в тиши подземных коридоров. Улыбка блуждает на лице, словно букашка, что ползёт и не может остановиться.

Лимм поднимается стремительно, расправляет плечи. Нет в его движениях ни угловатости, ни шарнирных движений. Плавно двигаются руки, невесомо, почти не касаясь пола, скользят ноги. Узловатые пальцы поглаживают воздух, но не хаотично, а в определённом ритме. И гармоничный танец ничем не напоминает пляску сумасшедшего, которую он разыгрывает для заносчивого Леррана.

Легковерный гайдан. Ослеплённый жаждой власти тупица. Таких, как он, ломали на хворост тысячами, смешивали с кровью и грязью, заставляли лизать ноги и целовать длани. Лимм хотел бы посмотреть на коленопреклонённую позу Леррана.

Лимм танцует танец дракона. В неверном свете факела его тень колышется на стене, изгибается уродливо, взмахивает когтистыми лапами, показывает острые зубы, расправляет кожистые крылья. Тело поёт, как струна. Тело поклоняется разуму. Тело подчиняется мысли. Тело играет мускулами и готово выполнить любую волю Великого Динна.

Танцуя, он подходит к столу, небрежно высыпает горкой солнечные камни и снова улыбается – широко и плотоядно. Пальцы скользят по чистым граням, обрисовывают линии. Ладони измеряют тяжесть и полновесность драгоценных игрушек. Им суждено стать оружием. Мощным и светлым, игристым, как лучший нектар, пьянящим, как свобода и власть. Скоро, очень скоро. Ещё немного – и пробьёт час. Лимм умеет не торопиться и ждать. Лимм умеет жить в тени и дёргать за нити слепую Обирайну. В этом ему нет равных.

Он плывёт по воздуху и касается рукой двери. Заперто. Смеётся, как сумасшедший – голос его, как корявый пень, прячется в толстых стенах и тревожит факельный огонь. Лерран и впрямь думает, что может удержать его в тёмной подземной конуре? Ах, как приятно иметь дело с глупцами!

Лимм проводит ребром ладони по незаметному стыку – там, где стена сливается в объятьях с дверью. Старый мейхон стонет, кряхтит, меняет древний узор и бесшумно распахивает проход. Широко, настежь. Это не узкая щель для упрямой ящерицы Леррана, в которую тот протискивался, согнувшись в три погибели.

Лимм ступает невесомо, прижимается к неровным стенам, готовый в любой момент затеряться в мейхоне, отвести глаза. Он не будет шаркать и шуметь. Сейчас важнее превратиться в осторожную тень, чем в самонадеянного дурака.

Он уверенно огибает углы, встаёт, где надо, на колени, чтобы протиснуться в слишком узкие проходы и повороты. Он знает путь и где находится выход – неприметный лаз, о котором, наверное, даже Лерран не в курсе.

Солнечный свет на миг ослепляет, приходится смахнуть слёзы и несколько раз поморгать. Лимм ползёт на брюхе по засыпанному камнями плато, затем переворачивается и лежит, раскинув в стороны руки и ноги.

Медленно, как падающие с подземных стен капли воды, считает в уме до тринадцати – этого хватает, чтобы измениться. С тверди поднимается долговязый странник в плаще до пят. Голова и лицо надёжно скрыты под глубоким капюшоном. В руках бродяги – суковатый посох, за спиной – заплечная сума. Он идёт, прихрамывая на правую ногу, временами останавливается, чтобы посмотреть на солнце.

Впереди маячат домишки поселения. Там меданы и горячая, по-настоящему пахнущая костром еда, сплетни и жизнь. И уже можно не бояться наткнуться на кого-нибудь знакомого – теперь его не узнает никто. Даже матушка, если бы вдруг спустилась с Небесного Тракта, вряд ли бы узнала собственного сына. Хотя нет, его матушка могла бы и узнать.

Подобные мысли греют и вызывают улыбку – почти тёплую, немного горькую, пахнущую воспоминаниями о давно забытом доме и семье…

Лерран

Сразу после посещения Лимма Лерран наконец-то добрался до воды. Смыл с себя белый песок и неожиданно решил: пора вернуть ардов в Верхолётную Долину. День, можно сказать, в разгаре, что попусту тратить время?

С малышами дело обстояло проще: приказал – никто не посмел ослушаться. В замке двигались тенями, боялись его взгляда, слушались тихого голоса и дрожали телом, если вдруг он хмурил брови.

В Облачном Ущелье всё пошло наперекосяк. Меданы выли дурными голосами, пытались спрятать детишек. Хорошо, что Лерран взял с собой четырёх крепких стражников. Не воевать же ему с бабами на самом деле?

Крепкие воины разжимали намертво заломленные руки, волокли орущих сопляков к повозке. Почти ярмарочное действо достигло апогея, когда Лерран, наблюдавший трагедию со стороны, всё же решил вмешаться.

– Тихо! – гаркнул так, что зазвенел воздух.

Меданы замерли, и на миг настала тишина.

– Представьте, что ваших детей забрали и не хотят отдавать. А в Верхолётной, между прочим, их ждут матери – отчаявшиеся и заждавшиеся. Что вы за квоки такие безмозглые?

Кто-то протяжно всхлипнул. Меданы потупили глаза. Нехотя, обнимая и целуя, они начали «сдавать оружие». Наконец-то. Пошептавшись, к детишкам присоединились две самые отчаянные.

– Вдруг им там будет плохо? Или кто-то не захочет принять дитя? – не спрятала глаза хорошенькая медана с фиолетовыми косами. Смотрела на него в упор и улыбалась. Интересно. Лерран любил дерзких. Кажется, кое-кто кинул сейчас ему вызов. Он медленно смерил глазами сверху вниз нахалку и кивнул. С ней он разберётся потом, когда падут на Зеосс сумерки.

Две повозки тронулись в путь, и Лерран понял, что всё это время находился в напряжении. Можно расслабиться. Впереди ещё одна толпа безумных мамаш.

Их заметили издалека. Две повозки с детишками постарше и фургон с малышами. Четырёх стражников и двух медан, что ехали, болтая ногами и обнимая тех, кто сидел рядом. Нового властителя, замыкающего неспешную процессию.

Лерран видел, как заволновалось разноцветное море. Наблюдал, как становилось больше ярких пятен в полотне собирающейся толпы. Их ждали.

Почти то же самое. Только детей не отдавали, а принимали. Орали, плакали, сжимали в объятьях, целовали, гладили по лицам, безошибочно отыскивая своих малышей. Ни одна не спутала, хотя прошло больше года.

Лерран смотрел равнодушно. Ничего не шевельнулось внутри, кроме брезгливого презрения. Он их не понимал, но сидел на коне с деланным участием на красивом лице.

Они не благодарили, не прижимались губами к руке. Да он бы и не принял подобострастия – ценил в сумасшедших бабах нечто иное. Они молчаливо поглядывали в его сторону и опускали глаза.

Когда суматоха улеглась и стало потише, Лерран понял, что выиграл. Его ставка сыграла безошибочно. Никто не собирался его любить, но он и не нуждался в их благосклонности и панибратстве. Жители Верхолётной Долины нехотя склонили головы, принимая его властительство. Этого достаточно. Более чем.

Не говоря ни слова, он сделал знак своим людям следовать за ним, развернулся и пришпорил коня. Хорошенькая фиолетка, её подружка постарше и дородная кормилица, что сопровождала младших детей, удобно расположились в опустевшем фургоне. Отлично, лишние руки в Верхолётном не помешают.

Остаток дня прошёл тихо, но в заботах. Лерран удовлетворённо смотрел, как снуют люди, как потихоньку преображается Верхолётный, становится теплее и привычнее, таким, каким бы он хотел его видеть. Вкусный обед, сытный ужин и дерзкие глаза фиолетовой меданы. Глана. Её звали Глана.

Среди ночи он проснулся. Глана спит тихо, как писклик, укутавшись в одеяло, как в кокон, отчего напоминает большого младенца. Он проснулся, потому что захлёбывался от крови, что текла из носа прямо в горло.

Вскочил, откашливаясь. Старался кашлять тихо, чтобы не разбудить деву. В общем, ему до неё дела не было, но не хотел, чтобы она видела его таким, а потом шептала по углам двух долин о правителе, что харкает кровью.

Пошатнувшись, упал на колени, тёмные струи хлынули из обеих ноздрей и безобразно ляпали на грудь. Из горла тоже вырвался фонтан.

– Хи-хи-хи!

– Ха-ха-ха! – искажалось пространство призрачным смехом озёрных шептунов.

Усилием воли он поднялся на ноги и отправился в ванную. Умывался ледяной водой, пытался остановить кровь. Не алая, а почти чёрная, что напугало его ещё больше.

Задрав голову и зажимая нос, он брёл к выходу из замка. Сам. Никто его больше не выдавливал, не гнал, не пел колыбельную, не шептал.

Он вышел вон. Воздух обжёг лёгкие. Мороз. Не лютый, но продирающий до костей почти сразу. Лерран не надел плащ. Стоял, пока не оледенели до онемения пальцы. Заставил себя вернуться.

Крадучись, как вор, пробрался в комнату, не спеша оделся потеплее и укутался в добротный плащ. Кровотечение почти остановилось, но ему не хотелось ложиться в постель. Он осторожно сдёрнул измазанную простынь. Глана не шевельнулась. Хорошо спит умаянная девка.

Он подумал вдруг: раньше ни при каких обстоятельствах не оставлял в своих покоях ночных прелестниц. Отсылал прочь. Сегодня не сделал этого. Видать, подспудно не желал оставаться в одиночестве. Но наличие второй пары ног под одеялом не очень-то ему помогло. Даже злило и раздражало.

Замок спал. Тишина висела, как хлыст на стене: спокойная и равнодушная, пока ты её не тронешь. Лерран вышел и долго бесцельно бродил по двору. Вглядывался в разноцветные деревья, хотя почти ничего не видел: ночь выдалась безлунная и беззвёздная. Где-то вверху ворочались усталые тучи.

Нестерпимо захотелось сесть на коня и мчать, глотая ледяной ветер. Лерран не стал себя сдерживать. Оседлал Звана – и отправился в ночь. Вначале не спешил, давая коню идти по наитию, осторожно переставляя стройные ноги по Небесному Пути. Но только копыта цокнули по твёрдой поверхности, в Леррана словно шаракан вселился – гнал так, что слёзы вышибало.

Когда очнулся, понял, что конь рыхлит копытами белый песок… Они попали на озеро другим путём, не тем, которым он добирался поутру.

– Пришёл-шёл-шёл!

– Вернулся-улся-улся!

Отозвались насмешливо озёрные шептуны. Лерран провёл рукой по лбу. Горячий. Наверное, простудился и бредит. Но не спешил уезжать отсюда. Голоса спрятались, затаились. Может, ушли, а может, ждали момента, чтобы напасть.

Ночь перевалила далеко за вторую половину, близился рассвет. Зван низко наклонил голову и ткнулся мордой в песок. Длинные уши уныло повисли, Конь переступал с ноги на ногу, но не тревожился. Лерран спрыгнул и присел. Песок неожиданно оказался тёплым, будто где-то под твердью горел, согревая, большой очаг.

Тихий шорох вывел его из задумчивости. Лерран не стал вскакивать. Это не драко. Тихие шаги шуршат почти неслышно. Какой безумец забрался сюда, преодолев барьеры заколдованного озера?

Он поднимает глаза. Видит, как не спеша бредёт путник в плаще до пят, тяжело тыкая посохом в белую сыпучесть. Посох увязает, проваливается. Человеку приходится прилагать усилия, чтобы его выдернуть. Странник прихрамывает на правую ногу. Почти незаметно. Приволакивает ступню. И снова – шурх – входит посох в песчаные объятья.

Путник идёт к нему. Лерран, выругавшись под нос, делает усилие и поднимается. В груди растёт бешенство. Ему не хочется никого сейчас видеть.

– Ты хорошо потрудился, Лерран.

Странник останавливается, не дойдя шагов пять. Голос врезается в тишину и разбивает её. Резко и насмешливо. Смутное узнавание шевельнулось, но ещё не пришло озарением.

Лерран вглядывается в фигуру. Кто-то чужой, а голос кажется знакомым. Путник медленно сбрасывает капюшон. Удлиненное лошадиное лицо, длинный нос с вывернутыми ноздрями, узкий и какой-то маленький рот для такого крупного черепа. Тонкие губы кривятся. Один угол навечно опущен вниз безобразным шрамом, что прячется в безвольном подбородке.

Глаза. Лерран моргнул, не веря. Глаза – он знает их. Зелёные глаза под тяжёлыми веками.

– Вижу, ты узнал меня, Лерран, - верхняя губа приподнимается, обнажая крепкие крупные зубы, что совершенно не вяжутся с маленьким, почти безгубым ртом.

– Лимм? – Леррану захотелось прокашляться, чтобы не слышать собственный просевший до хрипоты голос. О том, как выглядит его лицо сейчас, он даже думать не желает.

Чокнутый учёный проводит ладонью по лицу. Узловатые пальцы шевелятся, как жирные длинные червяки. Лерран чувствует, как его начинает подташнивать. Когда Лимм убирает руку, больше сомнений не остаётся: личина спала, как маска лицедея.

– Мне нравилось за тобой наблюдать, Лерран. Ты даже иногда забавлял меня – не скрою. Особенно нравилось дурачить. Я с большой пользой провёл время в твоём обществе.

Где тот неумёха, не владеющий собственным телом и мозгами? Лимм и не Лимм сейчас стоит перед ним. Тело неподвижно, а голос звучит властно, с нотами превосходства и насмешки.

Лерран наконец-то понимает, что совладал с собою и его персональная маска вернулась на место.

– Не скрою: не ожидал тебя увидеть. Особенно в этом месте, – говорит он холодно и складывает руки на груди.

Лимм подчёркнуто склоняет голову в чётком, выверенном до волоска жесте. На губах извивается гадюкой улыбка.

– Я не буду убивать тебя, Лерран. Ты уже и так мёртв. Проклятие Верхолётного замка прочно сковало тебя по рукам и ногам. Возможно, всё было бы не так необратимо, не желай ты маниакально подчинить то, что не принадлежит тебе по праву. Сегодня ночью ты исчерпал запас щедрот небесных. Проклятье легло печатью и смешалось с кровью трижды.

Ничто не дрогнуло внутри. Он лжёт, запугивает. Ещё бы знать, что всё это значит.

– Это не значит ничего, Лерран, – ответил Лимм на невысказанный вопрос. – Мне нужен был тот, кто очистит дорогу к замку. С Гелланом я связываться не стал бы. На это есть две очень веские причины, о которых ты никогда не узнаешь. Твоя изворотливость достойна рукоплесканий. Теперь я могу спокойно владеть замком, долиной и Кристальным озером. Ты и сюда распечатал путь. Без тебя я не попал бы на этот берег.

Лерран почувствовал, как закружилась голова, как поплыло всё перед глазами. Каким чудом удержался на ногах – не понятно.

– Ты больше мне не нужен, Лерран.

Это прозвучало резко и рвано, как крик врана. Как удар хлыстом наотмашь по незащищённому лицу. Но он устоял. И даже сохранил спокойствие. Мягким шуршанием осыпается песок, ласкается к лапам, что готовятся к прыжку.

Воздух предрассветно сереет. Лерран улыбается, стараясь не смотреть за спину Лимма, хотя ему хочется следить глазами, наслаждаясь каждым мигом, шорохом, движением зверя. Ближе, ближе… ещё ближе. Ну же, родной, поторопись!

Лимм мягко отступает вправо. Движение гладкое, как у воина, отточенное, как лезвие меча. Непривычно. Режет глаз. Где тот шарнирный неумёха-учёный, погружённый в созерцание собственных мыслей? Где он?

Лимм резко оборачивается и вбивает посох в песок. По тверди проходит дрожь и гудение. Белая прибрежная гладь берётся морщинами, складками. Вверх летит толстый столб песка, что больше похож на белокаменную колонну.

– Стой, Дирмар! – голос Лимма звучит, как гром. Страшно и больно, будто ударили по ушам огромными ладонями.

Дракоящер припадает к земле, бьёт хвостом, как рассерженный кош, шипит, извиваясь шеей.

– Подчинись, Дирмарр! – ещё один удар посохом – и новый столб до небес. – Вспомни, кому ты подчиняешься! – третий столб взрывает воздух. – Прими кровь дракона, своего единственного настоящего динна!

Лимм концом посоха вспарывает запястье и встряхивает рукой. Кровь окропляет столбы и песок под ногами. Дракоящер прижимает уши и всё же плюётся солнечными камнями. Только ни один не долетает до цели: блестящие брызги осыпаются бессильно возле столбов, шуршат каменным дождём.

Лерран стоит. Кажется, не осталось тела. Остались только глаза – огромные, удивлённые, поражённые и… проигравшие. Снова по губе течёт густая горячая кровь, марает плащ, но он не понимает этого.

Дирмарр пятится задом. Зубы ощерены острыми иглами. Уши прижаты к голове – сливаются, будто и нет их вовсе. Лёгкое шуршание, колыхание воздуха – и нет драко, словно и не было его здесь вовсе.

Столбы медленно оседают. Три холмика напоминают о них. Лимм проводит пальцами по запястью, останавливая кровь. Затем оборачивается к Леррану. Вместо лица у него – жуткая уродливая маска да выпученные безумные глаза.

– Я дома! – хохочет он, раскинув руки и растопырив пальцы, что напоминают когти огромной птицы.

Смех резко прерывается. Лимм опускает лицо. Глаза его налиты кровью. Тяжёлые веки с редкими ресницами воспалены.

– А ты пошёл вон, мертвец!

Он взмахивает посохом, словно хочет ударить. Лерран инстинктивно пытается отклониться, но деревянное тело не слушается, падает, падает, проваливается куда-то сквозь воздух.

Свист, рёв, кровавый сироп, заломленные неестественно руки…

– Доигрался-ался-ался!

– Как жаль-аль-аль.

- Не доиграли-али-али.

Озёрные шептуны живут в его голове. Грызут его мозг. Съедают разум. Забирают сознание.

Сироп неожиданно кончается, воздух становится прозрачным, лёгким и разреженным, как высоко в горах. Лерран силится вздохнуть, но дышать нечем. В голове мутится, темнеет, свет гаснет в глазах.

«Я мертвец», – успевает подумать он перед тем, как бездыханно упасть со всего маху на жесткую песчаную твердь.