Глава 43. Последний из могикан Зеосса

Геллан

Дара брыкалась, как норовистая лошадь. Он помнил: так она вела себя, когда спасала ткачика. Видимо, и сейчас слышала зов и ничего не могла с собой поделать.

Геллан знал: её не удержать. Да и не хотел удерживать, но и отпустить одну в опасном Груане не мог.

– Буди Ферайю! – приказал он Раграссу. Мохнатка метнулся к одному из домов. За что ему нравился парень, так это за умение не задавать лишних вопросов.

Охотница спала, как убитая. Геллан слышал, как гаркнул Раграсс, но с тем же успехом солнце могло провалиться в сердце дракона: Ферайя, не шелохнувшись, безмятежно улыбалась во сне. Зато от лёгкого прикосновения очнулась моментально. Вскочила и повалила мохнатку на землю одним движением ноги. Сразу же оценила ситуацию и махнула рукой.

Геллан отпустил Дару. Девчонка метнулась к густым кустам, не оборачиваясь и не глядя, идёт ли кто за ней. Ферайя шла рядом. Геллан – с другой стороны. Сзади скользили Раграсс и Сандр.

Дара бежала так, словно видела в темноте. Безошибочно перескакивала через толстые корни, уверенно поворачивала в сторону, будто не по незнакомому Груану шла, а по широкой ровной дороге – безопасной и скучной.

– Видящая? – пробормотала Ферайя, никого конкретно не спрашивая.

На такие вопросы лучше не отвечать. Дара – это Дара: не подчиняется никаким классификациям и устоям.

Они залезли в самую гущу: продираться стало тяжело, ветки хлестали по лицам, хорошо хоть не пытались удушить или обездвижить. Геллан видел, как тревожно сжимает охотница челюсти, как бьётся жилка у неё на виске.

– Осторожно! – вскрикивает она, но Дара и без того останавливается, как вкопанная. Беспомощно переводит взгляд с Геллана на Ферайю. Затем достаёт стило. Лезвие светится розово во тьме, рассеивая лёгкие лучи.

– Там, – кивает она на непролазные кусты, но все уже и так слышат глухое рычание и звуки борьбы. Ферайя достаёт стрелы, но Дара качает головой: – Нет, не надо. Ты его ранишь. Стрелы не помогут.

В затылок дышат Сандр и Раграсс. Мохнатка уже преобразился и готов к прыжку.

– Три-четыре, – шепчет Дара, прикрывает глаза и ломится сквозь кусты. Геллан обнажает меч.

Их безумная, всклокоченная пятёрка вываливается на крохотный участок. Ничего не понять – только Дарин стило немного освещает рычащий огромный лохматый клубок.

– Отсекаем лианы! – командует Дара. И сейчас она совсем не похожа на испуганную девчонку: собранная, скупая на жесты, с уверенным взглядом. Первая кидается к плотно стоящим деревьям и, орудуя стило, как заправский мясник, рубит узкие живые ленты, что почти упаковали непонятное нечто.

Раграсс рвёт когтями. Азартно, с наслаждением. Геллан краем глаза видит, как ходят под кожей налитые мышцы. Ферайя и Сандр продвинулись дальше по кругу и водят стило, как смычком по туго натянутым струнам. Сам он достал меч и широким полукругом разорвал связь лиан с деревьями, что стоят, как верстовые столбы.

Лианы, всхлипывая, булькали соком и опадали, как обезглавленные змеи. Удивляло и настораживало, что не шевелились и не подавали признаков жизни деревья, их породившие.

Дара оставила их сражаться с остатками цепких щупалец, а сама кинулась к тому, что крутилось, как неповоротливый шар, пытаясь сбросить присосавшиеся ленты.

Она срывала их руками, брезгливо трясла растопыренными пальцами и нежно гладила лохматое нечто.

– Постой, не спеши, я помогу тебе, только не крутись, пожалуйста, – приговаривала Небесная, а Геллан вдруг подумал, что хотел бы оказаться на месте несчастного, чтобы почувствовать её заботу и тепло, ощутить прикосновение ладоней, увидеть ласковость глаз, услышать журчание голоса, в котором звучала любовь. Любовь к непонятному существу.

Животное замерло на какое-то время, затем встряхнулось, как пёсоглав или кош, сбрасывая ошмётки мёртвых лиан.

Геллан замер. Увидел, как сделали стойку Раграсс и Сандр. Хотелось протереть глаза. Он тряхнул головой, чтобы отогнать наваждение, но ничего не изменилось: Дара прижимала к себе лохматую голову легенды, которую никто и никогда не видел вживую. Только рисунки на страницах летописей.

Одна Ферайя не удивилась. Стояла спокойно и смотрела с интересом на девчонку.

– Я сплю? Или это настоящий мшист? – спросил Сандр.

– Не спишь, – ответила Ферайя. – И он самый что ни есть настоящий и живой. Йалис, ты таки попался, – устало обронила она, обращаясь к животному.

Геллан заметил, как покачнулись ветви неподвижных стволов. И тут же с шипением начали появляться набухающие на глазах наросты, из которых выстрелили свежие лианы, разбрасываясь во все стороны ленточными фонтанами.

Он рубил их ожесточённо, срезая огромные почки прямо на гладких исполинских стволах. Быстрый, как молния, Геллан метался по кругу. Сандр и Раграсс не отставали, но было понятно: время отступать.

– Уходим! – рявкнул он властно, но Дара уже рысью неслась к спасительным зарослям, ведя за собой мшиста. Да какой там вела – тянула за собой, вцепившись пальцами в слипшуюся от сока гриву. И животное послушно переваливалось с лапы на лапу. Ферайя подталкивала его в толстый зад.

Когда троица скрылась в кустах, отступили и они. Геллан уходил последним, отсекая с собственных ног успевшие присосаться лианы. Боли он не чувствовал. Хотел лишь одного: убраться подальше от этого гиблого места, фонтанирующего живыми гадючьими верёвками.

Дара

Он был огромен и ранен. Шатался, как пьяный. В спешке я не рассмотрела его, понимала только: зверь. Странный, необычный, но на Зеоссе это не исключение, а скорее правило.

От зверя одуряющее пахло сеном. Вкусно. И на ощупь он был такой же: мягкий, нежный, удобный. Веяло надёжностью и доверчивостью.

У вас бывает такое, когда вроде бы ничего не происходит, а внутри распирает от счастья, радости? Хочется беспричинно смеяться, пританцовывать, говорить «здрасьте» незнакомым людям и совершать какие-то дурацкие спонтанные поступки.

Вот что-то такое накрыло меня. Вся эта возня с лианами, страх, опасность отлетели пеплом в небо. Я даже о спутниках своих забыла на миг. «Геллан!» – кольнуло беспокойство. Я заозиралась и успокоилась, когда он, прихрамывая, вынырнул из кустов.

Никогда не думала, что голубое может быть таким горячим. Не могла видеть цвет его глаз в темноте, а обжигающий блеск уловила, задержалась, рискуя утонуть, провалиться, сгореть. Миг – крошечный, как искра, а кажется – костёр столетий за взмахом ресниц.

Он поднял руку, давая понять, что всё хорошо, и я смогла отвернуться. Под пальцами дрожит и едва слышно стонет животное. Наверное, чувствует, как бешено колотится моё сердце. Плевать. Темнота способна скрыть и не такие тайны.

Никто не спал, когда мы вернулись. Сгрудились возле костров, вглядывались тревожно в темень. Напряжение искрило и потрескивало вместе с сучьями, что сгорали, корчась от жара. Я зацепилась взглядом за огонь. Подумала: наверное, это неправильно – жечь костёр в таком лесу, где каждая ветка живая и почти разумная.

Решила подумать об этом потом.

– Потерпи немного, – попросила раненое животное и погладила по слипшейся скользкой гриве.

Кинулась к колодцу, доставала воду в помятом ведре, слушала, как, жалуясь на старость и ревматизм, скрипит вороток, ловила отголоски волнения и сбивчивого рассказа о приключении. Насмешливый голос Сандра, громкий смех Ферайи, наигранный рык Раграсса. Только Геллана не слышно. Да он и не любитель шумихи.

– Давай помогу.

Он появляется бесшумно. Да если бы и не ходил, как тень, я бы всё равно не услышала его шагов – так погрузилась в собственные мысли.

Горячие пальцы ложатся поверх моих. От неожиданности я вздрагиваю, вода расплёскивается. Я бы вообще опрокинула ведро, если б не его ловкость.

– С тобой всё в порядке? – спрашиваю, вспоминая, как он хромал.

– Почти. Немного зацепили на выходе. Кажется, они ядовиты. Надо бы осмотреть мшиста.

– Мшист? Ядовиты? – я с тревогой вгляделась в Геллана. Только этого не хватает сейчас для полного абзаца.

Животное осталось в тени, и сидящие у костра ещё не поняли, в чём дело. Но я видела, как смотрели на него Геллан, Сандр и Раграсс.

– Древнее существо, легенда, – пояснил мой спокойный рыцарь. – Животное-растение. Он разумен, Дара. Считается, что мшист – вымершая зеосская раса. Оказывается, не совсем. По поводу яда не беспокойся. Он скорее обездвиживает, чем убивает. Спать хочется.

Я провела рукой по лбу. Сплошные спецэффекты.

– Я хочу его вымыть. Вода только ледяная. А греть долго.

– Нет, греть – это быстро, – он улыбается, голос его звучит хрипло. – Помнится, ты неплохо метала огнешары в замке виттенгарской властительницы.

Точно! Не только в мою голову приходят гениальнейшие идеи.

– Думаешь, получится?

Уверен. Сосредоточься.

Я расслабляюсь, позволяю теплу течь по венам. Чувствую покалывание в пальцах. Ладоням становится горячо. Бульк – я стряхнула два огненных шарика в ведро. Вода зашипела. Осторожно попробовала её пальцем.

– Получилось! Только горячо очень. Перестаралась.

– Исправим.

Геллан откуда-то притягивает деревянное корыто. Выливает туда воду. Достаёт ведро за ведром. У него легко получается. Приятно следить, как ладно движется его тело, как напрягаются мускулы на руках и спине.

У костра суматоха. Наверное, Сандр рассказал. А может, мшист из тени выпал. Что-то резко выговаривает Иранна. Ей вторит Росса. Кажется, они ругаются. Спорят, точнее. Я вижу, как толпа волной приближается к мшисту и катится назад. Геллан смеётся.

– Он не пускает их, Дара. Веди своё чудо. Кажется, хорошая ванна – это сейчас как раз то, что нужно.

Ферайя следит за каждым моим жестом. Молча. Внимательно. Она не вмешивается, не помогает. Охотница называла древнее существо по имени. А это значит, она его знает. Но не шевельнулась, когда наши попытались к нему приблизиться и получили отпор.

Я напрягаюсь, но не могу вспомнить, как же она его величала.

– Йалис. Его зовут Йалис, – отвечает она на невысказанный мною вопрос.

Он всё такой же мягкий, но уже дрожит, как от холода.

– Пойдём, – зову и уговариваю мшиста одновременно, – сейчас мы смоем с тебя эту гадость, заодно и согреешься.

Ему невероятно трудно подняться, но он встаёт. Я веду его к большому корыту. Там тёплая вода. Зачёрпываю ведром и окатываю мшиста. Слышу вздох. Кажется, ему нравится.

– Геллан, а давай ты будешь поливать, а я мыть?

Мы так и делаем. Я осторожно перебираю пальцами длинную шерсть, вымывая слизь и грязь. А ещё кровь. Я понимаю это, когда рядом оказывается Айбин. Вижу, как и его подтряхивает. И уж точно кровочмак не мёрзнет.

– Позволь, – шепчет он непослушными губами, и я киваю, разрешая. Знаю: не сделает ничего плохого.

Как это у него получается – не понять. А только вскоре из упавшей влаги отделяется кровяной сгусток. Я подставляю ладони, принимаю шар и вручаю его в дрожащие лапки Айболита. Шурх! – и кровочмак скрылся, чтобы поесть без свидетелей. Он всегда кормится деликатно, словно стесняется. Может, так оно и есть. Расспрошу как-нибудь.

Я крепко задумываюсь, вдыхаю одуряющий запах свежей травы и мокрого сена, машинально перебирая чисто вымытую тонкую шерсть.

– Спасибо, – разливается благодарность громким мурлыканьем прямо мне в ухо, и я от неожиданности подскакиваю на месте, как испуганный заяц.

Хлопаю ресницами, открываю и закрываю рот. Вид у меня, наверное, дурацкий-дурацкий. Геллан тихо смеётся. Необидно. А может, потому что смеётся он, а не кто-то другой – сложно понять.

– Ты пропустила главное, Дара: мшисты разумны. Не только всё понимают, но и разговаривают.

Собственно, почему бы и нет? Разговаривал же в моей голове Димон? Мшист же, судя по всему, разговаривает, как и мы – открывая рот. То есть пасть. То есть, что там у него?

Я наконец-то присмотрелась к доисторическому мастодонту. Ничего подобного не видела. Он необычный – сказано слабо.

Телом похож на медведя – огромный такой полярный мишка с мощными лапами, округлым задом. А голова смахивает на львиную: кошачий приплюснутый нос треугольником, бархатный подбородок, усы. Глаза, пожалуй, побольше, круглее, прозрачнее – с золотинкой и вертикальным зрачком. Уши большие и вислые, как у кроликов или осликов, но короче и острее на концах. И грива, роскошная грива!

Но самое необычное, конечно же, не в сочетании медведь-лев с ушами зайчика. Как бы правильнее сказать? То, что я приняла за шерсть – не шерсть вовсе. Не зря мне пахло сеном и травой. Потому что вместо шерсти животного у мшиста – трава, похожая на ковыль: длинные, тонкие, пушистые стебли. И грива такая же, но уже помесь травы и кудрявых листьев. А ещё – он в цветах. Будто кто-то взял и утыкал его яркими цветами разных размеров и оттенков. Где-то они мелкие и невзрачные на первый взгляд. Где-то – большие, разноцветные, как экзотические гигантские орхидеи, пассифлоры, магнолии. И на кончиках ушей – по пушистому цветку.

Очень много цветов в гриве. А ещё они то распускаются на глазах, то вянут, появляются, исчезают – потрясающее зрелище, от которого взгляд не оторвать! И пахнет, пахнет от мшиста сейчас, как от парфюмерной лавки!

Он видит, как я смотрю на него заворожено, мигает золотыми глазами, пряча их под короткой щёткой ресниц и чудится улыбка на его царственной морде. Кажется, мшист красуется, переминаясь на мощных пушистых лапах, слегка поворачиваясь то вправо, то влево, как на подиуме или выставке.

Я слышу сдавленный вздох, что прокатывается рокотом, как в переполненном театре. Да уж, ни одного равнодушного лица. Даже у Иранны брови пошли на взлёт, словно две ядерные ракеты. Это фурор. Будь мы и впрямь в театре, крики «Браво!» и «Бис!» показались бы жалким лепетом, потому что вот эти ахи и охи, эти потрясённые лица дорогого стоят.

– Йалис, – представляется зверь, учтиво склоняя голову.

Какой-то он для доисторического божества несерьёзный. Где печальный взгляд, припорошенный пылью столетий? Где печать мудрости на морде? Ну, не знаю, что там ещё положено старым и древним?

Мшист подозрительно фыркает, а затем начинает хохотать. Вначале сдавленно, а потом не стесняясь, во всю пасть, обнажая белоснежные острые клыки.

Несмотря на то, что туша у него медвежья, сам он котяра, конечно. В его голосе, смехе – рычаще-мурчащие звуки преобладают. И да: я опять думала слишком громко. Ну и пусть. Ну и ладно.

Все хотят пощупать мшиста, но после того, как Йалис не подпустил к себе, никто не смеет приблизиться. Только я стою рядом, слишком близко. Он уже не напоминает жалкое раненое животное – быстро очухался.

– Разреши им, – прошу тихо.

Мшист вздыхает, урчит, затем царственно машет лапой, мол, налетайте. Первой приближается Офа, падает на колени, благоговейно притрагивается дрожащей ладонью и бормочет что-то непонятное. Я впервые слышу иной язык здесь из её уст. Никто не мешает, люди и нелюди ждут.

– У них общие корни, – негромко комментирует Геллан. Мшисты – первые обитатели Зеосса после драконов. От мшистов пошли деревуны и мохнатки – две расы, порождённые кровью, в которой растительное и животное начала – единое целое.

– А кровочмаки? – спрашиваю, косясь на Айболита, что стоит дальше всех. Он сейчас сыт и, кажется, единственный, кого не приводит в трепет ожившая легенда древних сказаний.

– По сути, мы все – дети драконов. Кто больше, кто меньше. Но первыми были мшисты. Кровочмаки – чуть позже. У них – своя история, отдельная, очень трагичная. Люди появились последними. Мы по крови ближе к мохнаткам и деревунам, но в те времена – слабее, беспомощнее, уязвимее. Без особых способностей. Всё это пришло не сразу.

Мне нравится, когда Геллан включает профессора. Всегда объясняет просто, без лишнего пафоса.

Народ подходит к прародителю с величайшим почтением. Наверное, так молятся богу или богам. Разбрелись незадолго до рассвета, после того, как Ферайя гаркнула:

– Спать! Хоть несколько часов! Утром в путь!

Йалис улёгся у костра, положив лохматую голову на лапы. В груди кольнуло: очень уж он напомнил мне ещё одного древнего ворчащего друга. Мы остались втроём, не считая мшиста: Геллан, я да Ферайя.

– Это и есть моё желание, – тихо сказала охотница, кивнув головой на Йалиса. – Ему здесь не место, он случайно сюда попал и не может выйти. Он… любопытный и добрый. А растения здесь безжалостны. Чувствуют в нём животную кровь и нападают. Ему не выйти самостоятельно. Есть только один способ.

Ферайя умолкает, смотрит на костёр – неподвижная мумия с кожей цвета какао с молоком. Я вдруг понимаю: ничего хорошего она не скажет. И хочется ударить Геллана за опрометчивое обещание.

Она не меняет позы. Не юлит. Не мнётся, как школьница у доски. Говорит всё так же отрывисто, но почти неразборчиво:

– Чтобы мшист вышел на волю, кто-то должен остаться в лесу вместо него. Кто-то один. Добровольно.