Глава 28. Ожившие тени прошлого. Геллан

Ночь. Замок спит и видит сны: простые, тревожные, светлые. Иногда Геллану хотелось видеть тени – отголоски очень далёкого прошлого, что бродили коридорами и рассказывали истории. Он хотел и страшился узнать, что скрыто под толщей веков. Порой лучше не тревожить призраков – пусть спят, упокоенные и безликие, как камни в кладке под ногами.

Геллан не знал своего прошлого: не успел расспросить, узнать, почувствовать. Не было добрых бабушек и дедушек, дядюшек и тётушек, братьев, сестёр, племянников – орды родственников, которые есть в каждой семье. Он и матери-то своей не знал толком.

От неё достались ему голубые глаза. И больше, кажется, ничего. В чертах Милы – мамин портрет – полузабытый, истёршийся, почти призрачный.

Помнил её доброту и свет. Какой она была, настоящей? Теперь не узнать, а расспрашивать не хотелось.

Когда ему исполнилось пять, мать вышла замуж за Пора – красивого мерзавца, любившего её уродливо и заскорузло. Мужчину, который так и не смог простить, что мама когда-то предпочла его другому.

Что скрывалось в этой простой, но таинственной драме?.. Пор просил руки Амабраммы ещё до появления Геллана на свет, просил позже – настойчиво и постоянно, из года в год. Казалось, за этим постоянством – глубокое чувство, что на поверку обернулось болезненной тягой, замешанной на желании добиться своего любой ценой.

Первые пять лет жизни – смутное светлое пятно, не оставившее чётких образов и череды событий. Последующие годы запомнились вечной болью. Пор лупил его, малыша, смертным боем. Поначалу отчима раздражали смех и радость чужого ублюдка. Пору нравилось стирать с лиц улыбки и проблески счастья.

Позже отчим выбивал из него страх, отчаяние и прочие эмоции. Со временем Геллан научился бесстрастно «держать лицо», не выражать ничего, чтобы не давать возможности Пору вымещать какие-то свои обиды, подчёркивая превосходство грубой животной силой.

Мать отдала его в Братство стакеров через два года после замужества. Тайком, под покровом ночи. Он помнит горячие слёзы, что капали ему на лицо, и полотно, стягивающее сломанные рёбра. Брат Анассан запеленал его в плащ, как младенца, и уволок из замка на долгие шесть лет.

Геллан вернулся, когда Миле едва исполнилось два года. Удрал из братства, самонадеянно считая, что уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно позаботиться о себе, матери и маленькой сестрёнке. Он ошибался, но всё же рискнул противостоять. Мать светилась полупрозрачной худобой и тусклым взглядом, кашляла осторожно, словно прислушиваясь к тому, что уже сидело внутри и расползалось по телу неизбежным концом.

Геллан всего лишь хотел защитить, отвести удары, что сыпались из мерзавца, как подточенные червями плоды с дерева, но был ещё недостаточно быстр. Через год братья выкрали его из ямы, полуживого, в бреду, путающего день с ночью.

Именно тогда он поклялся, что никогда не станет похожим на отчима. Никогда не унизит и не поднимет руку на слабого. Сделает всё, чтобы защитить тех, кто волею Обирайны или богов растоптан и не может дать отпор. Клятва стала частью его души, и позже слово, данное самому себе, не вспоминалось, как обет, а жило своей жизнью, предопределив его Путь.

Ещё через два года Геллан удрал во второй раз и вернулся с желанием убить. Обирайна распорядилась по-своему: в тщательно подготовленной ловушке он едва не погиб сам, но Пор к этому не имел никакого отношения.

Геллана нашла Келлабума – почти бездыханного, сверкающего в рассветных лучах солнца, как клад или несметное сокровище, неожиданно попавшее на поверхность земли. Несколько месяцев беспамятства, боль, терпеливые руки знахарки – точные до жестокости, но не дрогнувшие ни разу, особенно, когда она орудовала ножом, выковыривая солнечные камни из его тела.

Почти год он провёл в глуши – слабый, беспомощный, с плохо заживающими ранами. Мать навещала его. Гладила прозрачной рукой по здоровой стороне лица, что-то шептала, рассказывала… Он помнил только обрывки слов – фрагменты, похожие на старые свитки, растерзанные на клочки и разбросанные далеко друг от друга.

«Не отвергай того, что падает тебе на голову» – это оттуда, из сна и слабости, бредовых видений и нежной любви, которой Геллан так и не напился за эти краткие встречи.

Иногда мама приходила с Милой – почти не разговаривающим запуганным зверьком, что сидел в самом тёмном углу, вздрагивая от каждого шороха. В хилом костлявом ребёнке он чувствовал силу – непонятную и непонятую тогда.

Почти всё казалось ему искривлённым пространством, заполненным звуками, движением, тенями и яркими вспышками света. Келлабума говорила, что так он получает дар: через боль и небытие, ощущения и любовь, которой вечно не хватало, но Геллан знал, что она существовала. В воздухе, дающим кислород, твёрдых руках Келлабумы, девчонке, что не могла произнести ни слова без заикания, полупрозрачной женщине, готовой умереть, только чтобы он жил.

«Никогда не женись без любви, сынок, даже если эти земли провалятся сквозь твердь», – это тоже оттуда.

Дурацкий поединок с Пиррией – из тех же времён. Наверное, Геллан ввязался в него, потому что был слаб и не мог контролировать мысли, желания, эмоции и силу. Она – молодая, самоуверенная сайна, он – жалкий ублюдок, выродок и уже урод, ещё не оправившийся от ран и боли…

На самом деле, победивших не было: за свою дерзость Геллан расплатился двумя неделями беспамятства, но Пиррия об этом не знала.

Долечивали его уже стакеры – жестокие, бесшабашные, похожие больше на зверей по повадкам, инстинктам, обострённой чувствительности, умению изворачиваться, исчезать, балансировать. Геллан сравнивал их со всполохами драгоценных камней, когда пытался почувствовать силу. Он видел их разноцветными осколками стекла: чистыми и тусклыми, с комьями грязи и налётом от древних нектаров; острыми, опасными, смертоносными; тупыми, непробиваемыми, способными задавить тяжестью; тёмными кусками, полыми внутри и обязательно хранящими что-то там, в тщательно скрываемой пустоте.

Все вместе они считались Братством, не способным на мягкость и жалость, но умеющим лечить любые проблемы делом, а не пустыми словами.

Стакеры поставили его на ноги, всучили в руки оружие и заставили выживать изо дня в день, из часа в час, не давая ни минуты передышки.

Они бросали его в грязь, под проливной дождь, топили в озёрах и лужах, расшибали о мейхоновые стены или каменные кладки, заставляли бродить в вонючих пещерах, танцевать танец смерти чаще, чем пить воду, забывая об искорёженном бедре. Они вообще вели себя как последние сволочи и мерзавцы, но только благодаря им Геллан выжил и стал тем, кем есть.

Ему уже не хотелось возвращаться в замок, но однажды ночью привиделась Мила – жалкая, забитая, несчастная. Какое сердце выдержит такое? А у него оно ещё билось в груди и помнило.

Он успел вырвать сестру из когтей безумия. Смог в этот раз убить Пора. Хладнокровно, не напрягаясь, без эмоций. Как самую слабую нежиль – мерзкую и отвратительную. Вряд ли оставалось что-то человеческое в этом мешке с дерьмом, наполовину наполненным драном – хмельным дешёвым кабацким пойлом, но Геллан не стал убивать его просто так из-за угла или в ловушке, как задумывал когда-то в детстве. Вызвал на поединок и всадил клинок в горло. По самую рукоятку. Ни ярости, ни злобы, ни жалости. Ничего. Только пустота и брезгливость.

Мать уже угасала, дотаивала, собираясь на небеса. Не вставала и почти не разговаривала – шелестела что-то бескровными губами. Её слышал и понимал только он.

Геллан перенёс её на руках в сад – единственное пристанище, где Ама долгие годы, постепенно превращаясь в тень, могла любовно выплёскивать остатки своей души. Сюда не добрался даже Пор: сила тверди отводила пьяные шаги от этого места.

Последние часы жизни мама провела среди растений, оглядывая остывающим взглядом цветы и деревья, которые помнили её руки. Вдыхала воздух и тихо плакала, роняя невесомые слезинки. Он находился с ней до последней секунды, до последнего глотка жизни, что вошёл в неё тихо и неглубоко, а вышел прозрачным облачком и устремился ввысь, покинув наконец-то иссохшее тело.

Геллан смотрит сухими глазами в темноту. Нулай. Так звали, наверное, его отца – всадника в маске на чёрном коне. Кто он, что с ним случилось?.. Мама никогда не рассказывала об этом человеке. Как будто его и не было на свете. И что знает Иранна, если через столько лет узнала мамины штаны? Что хотела сказать, признавшись в этом знании так открыто, резко и неожиданно?.. Предупредить или предостеречь?..

Иранну бесполезно расспрашивать. Шкатулка без дна, откуда временами обязательно что-то выскакивает, и только она знает – что и зачем, но никогда не расскажет об этом прямо.

Он проводит горячей ладонью по лицу. Делает несколько шагов и попадает в тайную комнату. Здесь – его стакерство. Поблёскивает лезвиями, помигивает камнями, пахнет кожей и кровью, хотя Геллан знает: всё идеально чистое, готовое в любую секунду облечь тело и лечь привычно в ладонь.

Когда мама умирала, он поклялся ей стать властителем, пока не вырастет Мила. Дал слово, что забудет о стакерстве и позаботится о замке и долине. Его клятвы слышали мать да небо. Откуда же о них знает Иранна?..

Геллан снимает одежду и расправляет крылья. Левое вырывается на волю с радостью, правое – угловато хлопает, зная, что ему никогда не распрямиться. Новые розовые рубцы зудят – Геллан проводит по ним ладонью, ощупывая молодую кожу на шрамах.

Шагнув под струи воды, стоит долго-долго, как под дождём. До тех пор, пока не становится холодно. Холод помогает вытряхнуть из головы вопросы без ответов. Холод помогает перебить воспоминания. Кутаясь в простынь, Геллан падает в постель и почти мгновенно засыпает. До рассвета – ещё пара часов. До рассвета он успеет проснуться и одеться. А пока – спать, наслаждаясь свободой за спиной.