Глава 29. Домашние хлопоты. Дара

Я вскочила, почувствовав что-то. Тело завопило, что так нельзя, мышцы потребовали адвоката, неоткрывшиеся глаза – телефонный звонок другу. Я застонала, послала всех по грибы по ягоды и уставилась на перепуганную бледную моль в углу.

Кожа её не белая, а желтоватая, отчего казалась незваная гостья больной желтухой и собачьей болезнью – несчастными глазами, когда хочется молча встать и принести какую-нибудь вкусняшку. Мохнатка. Интересно, какая она, когда оборачивается?

– Не бойся.

– Я только принесла чистую одежду, динь.

Можно подумать, если бы девушка пришла красть, я стала бы орать. Я придушенно хихикнула, представив, как эта моль ворует мои джинсы, ну, или толстовку.

– Вот и молодец. Не бойся. Ты кто?

– Аха, динь.

И тут же бочком начала продвигаться к двери. Экстрим, наверное, у меня в крови, а случай в конюшне ничему не научил, и я вся такая дерзкая сделала стремительный прыжок в сторону Ахи. Тело тут же рассерженно рявкнуло, напомнив о ноющих мышцах. Пытаясь удержаться, я ухватилась за руку девушки. Аха тонко и пронзительно пискнула и посмотрела на меня взглядом умирающего грызуна. Суслик какой-то… Ну, или что-то в этом роде – знаток фауны из меня ещё тот, а тут они чем-то похожи на наших животных, но не совсем.

Было не страшно, а… любопытно. Особенно вот так близко. Аха считала по-другому. Она вырвала лапку из моей руки, как из капкана, и выскочила за дверь. Ну ладно, с этим разберемся позже. Почти тут же в проёме показался Геллан. Я испуганно попятилась.

Чертов самурай. Волосы стянуты, отчего обезображенное лицо слишком явно кидалось в глаза. Судя по всему, он напялил боевой наряд.

– Ты пришёл меня убить, стакер? – слова, как всегда, летели впереди мозга. Но прошибить эту боевую машину трудно, особенно, если Геллан готов к отпору.

– Нет, – сказал невозмутимо, не дрогнув даже глазами. – Не хочу, чтобы ты удрала и опять попала в какую-нибудь историю. Аха могла оказаться пантой или лео. Ты хоть иногда думаешь, что делаешь?

– Неа, – ответила я как можно небрежнее. – Это ж классика: у баб волос долог, а ум короток.

Геллан уставился на меня, как на китайскую вазу династии Мин. Понятно. Куда зеосскому рыцарю до устного народного творчества Земли.

– Ну, ты не обращай внимания. Так говорили у нас в старину. Типа, мужики умные, а бабы – сплошь дуры.

В уголках губ у него прорезалась улыбка:

– У нас всё наоборот, ты уже знаешь.

– Ага, в курсе. Одеться мне можно? Или боишься, что я выскочу в окно без твоего зоркого ока?

Он вышел за дверь молча, но тихий смех послужил мне ответом. В общем, Геллан прав: тут и окон толком нет. Подобие проёмов, затянутых полупрозрачным мейхоном, есть, но вряд ли из них выскочишь, особенно если учесть, что мы почти на облаках почиваем. Лоханулась.

Утро шло под контролем, скучно и без отклонений: утренний душ, вежливый завтрак, где все вели себя скромно, с достоинством, как и подобает нормальным приличным семьям. Прям идиллия патриархальной старины. Так и хотелось отставлять мизинец, складывать губы сердечком и закатывать глаза. Всё это безобразие длилось до тех пор, пока мы не попали в сад.

– Да они крейзи! – ахнула я, глядя, как всё изменилось за сутки. – То есть сумасшедшие… в хорошем смысле этого слова, – добавила, покосившись на две пары почти одинаковых голубых глаз, выжидательно уставившихся на меня.

Сад, казалось, плыл в воздухе: плавно, не спеша, величественно. Одни краски перетекали в другие, переговаривались друг с другом полутонами, усмехались радостно, почти с восторгом. Трава, цветы, деревья нежились в гармонии и пели удивительную песню на тысячи разных голосов.

Деревуны стояли тут же, ярко-зелёные, ожившие, возбуждённые, не ждущие похвалы. Им достаточно сливаться с этой красотой, становиться её частью. Офелия с нежными цветами в волосах, тонкая, как лоза. Бируля повыше, волосы длиннее, пальцы гибкие, словно без костей. Нуава – миниатюрная, наверное, самая молодая. Киб и Нинн чуть шире в плечах – сейчас я вижу, чем деревуны отличаются друг от друга. Маленькие штришки, но уже невозможно спутать.

Всего сутки – и сад изменился. Всего несколько часов – и зелёные несчастные тени обрели лицо. Потрясающе! И я даже не скрываю восторга. Приплясываю от радости, несу какую-то чушь, восхищаясь их гигантским трудом.

Не труд, а искусство – приходит откуда-то изнутри. Не работа, а жизнь. Так они видят своё предназначение. Каким-то образом понимаю это и я.

Тяпка встретила нас восторженно. Она ещё больше округлилась, светилась ярче, переливалась, как перламутровый свадебный сервиз моей ма. И я вдруг поняла, в чем прикол. Наверное, лицо у меня стало дурацким-дурацким, как у малыша, который неожиданно сделал открытие.

Мила рассеянно гладила ветки мимей и думала не пойми о чём. Деревуны опять разбрелись по саду. Видимо, пустят здесь корни окончательно и однажды сами превратятся в растения. Им не до меня. И только Геллан смотрел внимательно. Хоть кто-то.

– Она… это…– я изображала что-то руками, на миг почувствовав, как язык вдруг отказался мне повиноваться. – Короче, у неё будут крольчата! – бухнула я наконец и перевела дух.

– Ты не ошиблась? – спросил Геллан осторожно и посмотрел на толстую Тяпкину задницу.

– Сам ты ошибся! Я вижу! – он ещё не понял, какое потрясение я испытала.

Мила очнулась и тоже с интересом посмотрела на хорошенького мерцателя.

– З-з-дорово! – проговорила тихо и счастливо засмеялась.

«Был один мерцатель, а станет много», – вот что хотела она сказать.

– Проще говоря, охота на мерцателей удалась, – спокойно заметил Геллан.

По-моему, он доволен, хотя по его лицу трудно что-то понять определённо.

Пока мы любовались Тяпкой, Мила неслышно ускользнула к Жерели. Я заволновалась, но Геллан отрицательно покачал головой:

– Не надо. Им… нужно общаться. Не волнуйся, ничего плохого не случится.

Что знал он, чего не знала я?..

Через несколько минут Мила обернулась. Я поёжилась. Всё, как вчера: смотрит куда-то вдаль желтыми глазами дракона с вертикальными черными зрачками. Потом ресницы опускаются – и девчонка становится прежней.

– Осла мы вчера так и не подобрали, – гундосю противным голосом, пытаясь отчитать Геллана.

– Ошибаешься. Будет тебе осло.

– Ночью прилетел на ковре-самолёте?

Мда. Восточный фольклор моей родины тоже здесь не изучили пока ещё. Геллан, наверное, начал привыкать к моей абракадабре, поэтому недоуменные взгляды кидать не стал и переспрашивать тоже.

– Утром осло привёл Дред.

– Ну и отлично. – я тоже не стала выпытывать, что да как.

А затем задала вопросы, которые грызли меня второй день:

– Почему ваши женщины не носят украшения? А мужчины носят? Почему ты не обвешиваешься драгоценностями с ног до головы, как они?

Геллан приподнял руки, словно желая припечатать пониже моё прорвавшееся красноречие.

– Вопросы ты задашь Иранне. Думаю, она даст правильные ответы.

А, ну да. Воспитательный момент. А то загнусь здесь без учёбы.

– Если я спрашиваю, значит не просто так, – буркнула упрямо.

– Если я не отвечаю, значит не знаю точного ответа. Что касается меня… Мне не нужны украшения.

Очень содержательно. Хотелось язвить бесконечно. Каким чудом удержалась – не понятно.

С ослом у нас случилась любовь с первого взгляда. Он-то ладно: здесь все животные за мной кипятком шпарят, а вот от себя подобных чувств не ожидала. Однако, факт свершился: мы посмотрели друг другу в глаза и поняли, что созданы друг для друга.

Ушан (так я его назвала) был стар, но хорошо знал дорогу (когда-то таскал в замок какие-то тяжести), ничем особым не выделялся, даже имени собственного не имел, и вот на старости лет стал моим личным ездовым транспортом.

– Возьми мешок с семенами мимей, – скомандовала я Геллану.

Кажется, он хотел что-то спросить, но я повторила его приземляющий жест, мол, не надо мне тут вопросы вопросить, и он лишь зубами сверкнул.

Долину обуял рабочий хаос: коровы сбрасывали шкуры (я вам скажу, это ещё тот процесс, за которым, как и за огнём, можно наблюдать бесконечно), мужики ошалели от нашествия ткачиков – откуда они только и набежали, сорокоши перевыполнили план по ловле пискликов и требовали благодарности.

Твёрдой руки им явно не хватало, поэтому мы с Гелланом разделились и командовали вовсю. Все заметили его боевой прикид, но если и косились, то молчали, даже горластые меданы.

К обеду ноги гудели, в горле саднило, будто там сорокоши когтями прошлись, но зато дел мы переделали тьму. Ткачики трудились (дома мы начали строить по шнурку, как и положено: с бесперебойной подачей мейхона появилась надежда отстроить стройные ряды улиц и очень даже приличные домишки), дети управляли ими неплохо, для них это как игра, в которой нет правил и ограничений; не удивлюсь, если они со временем начнут замки строить.

– Хорошая практика, – сухо сказала Иранна, заметив, что я наблюдаю за детишками, – хотя я не одобряю их отсутствия на уроках.

Она где-то там проводила урок, появилась неожиданно и стояла с лицом, на котором не прочесть никаких эмоций: довольна муйба или недовольна – не понять.

– Кому-то надо строить дома, – я попыталась извиниться, но особой вины не чувствовала. – Если не они, то некому. То есть ткачики могут и сами, конечно, но дома опять будут похожи на сморчки и разбросаны по всей долине.

– Геллан сказал, ты хочешь о чем-то спросить меня.

Позаботился. Меньше всего после вчерашнего разговора мне хотелось говорить с Иранной. Помолчала, собираясь с духом. Она меня опередила:

– Я знаю, что ты вчера подслушивала.

Очень прямолинейно, надо сказать. Интересно, об этом тоже Геллан ей натрепался?

– Геллан тут не причём, – легко телепатировала она. – Что касается вчерашнего разговора…

– Не хочу об этом думать, – быстро перебила её я. – Не хочу думать, что будет потом. Есть сегодня и сейчас, а что завтра ждёт – какая разница? Как-то оно сложится. Вряд ли ты точно знаешь, что случится. А если нет настоящей картины, не всё ли равно, какой её нарисует жизнь?

Иранна покосилась и промолчала. Вот и хорошо.

– Я хотела спросить об украшениях. Почему женщины их не носят?

Иранна пожала плечами:

– Их не носят меданы. А так страсть к побрякушкам повальна. Видимо, как везде. Я права?

– Мне не понятно, – тряхнула я упрямо головой.

Меня раздражало умение отвечать на вопрос, не донося суть того, что я хотела узнать.

– Пойдём, присядем. Это долгий разговор.