Глава 49 Кое-что о любви и ненависти. Пиррия

Смотреть в огонь – забава детства. Три огонька – так называла их мама. Отца, Ивайю и её – Пиррию. Она, меньшая, не помнила матери. Все образы – со слов старшей сестры. Ивайе досталось больше: мамина теплота и мягкость, ласковый голос и воспоминания. То, чем обделила Обирайна меньшую из сестёр.

Некому было рассказывать сказки на ночь. Немногословный отец целыми днями пропадал в угарище. Его сильные руки ковали оружие и утварь, а в пламени топил он тоску по ушедшей в Далёкий Путь жене.

Он приходил домой усталый, пахнущий кожей, металлом и жаром, гладил большой ладонью по ярким головкам дочерей, молча ужинал, выслушивая девчоночье щебетанье, редко вставлял слово и ложился спать. А они с Ивайей устраивали гляделки в пламя очага, и тогда старшая шёпотом рассказывала истории о маме.

Пиррия завидовала – страшно-страшно и сильно-сильно – всем детям, даже выродку Геллану: у него была мать. Ещё тогда поклялась стать сильной, сильнее всех, выше и могущественнее, чтобы завидовали ей.

В детских играх бросала вызов и выигрывала, побеждала мальчишек, бесстрашно расквашивала носы и хохотала, ощущая, как бурлит тёмное пламя внутри. Клокочет и ищет выход.

Она без сожаления покинула Долину, когда выяснилось, что ей уготован путь сайны. Ничуть в этом не сомневалась: всегда знала о своей исключительности.

Пиррия смотрит в огонь не мигая. Проводит ладонью над шаловливыми языками. Годы учёбы позади. Самая лучшая, самая быстрая, самая молодая… Ленивые коровы учатся десятилетиями, а ей удалось вознестись раньше всех.

Есть всё: любимая, послушная, как котёнок, стихия, маленький замок, положенный ей по статусу. Нет только душевного равновесия из-за небольшой заковыки, занозы, царапины на гладком пути взлёта.

Мерзкий выродок, урод Геллан… Они росли вместе, посещали занятия муйбы. Он то появлялся в Долине, то пропадал на годы. Участвовал во всех детских играх, нередко его били, но Геллан никогда не жаловался. С возрастом становился красивее и крепче, но всё равно оставался выродком.

Когда-то, по-детски, она даже была влюблена в него. Самый красивый мальчик в Долине и самый отстранённый и непонятный. Всегда на расстоянии, всегда готовый уклониться, не ответить ударом на удар. Это его она учила танцам. Это он мастерил ей лук и стрелы и первым видел, как запустила Пиррия в небеса самый первый огнешар. Это она пыталась поцеловать его, а Геллан отстранился, сделал вид, что ничего не было. И этого Пиррия ему не простила. Ни тогда, ни сейчас.

Именно в тот момент перестал он быть полудругом, превратившись в объект ненависти и насмешек, злых шуток и издевательств, козней и подстав разного пошиба. Правда, ненадолго: они в очередной раз расстались. Геллана мать схоронила от злобного Пора в Братстве, а Пиррия отправилась учиться, чтобы стать сайной.

Она стремительно поднимается на ноги, делает несколько бесцельных шагов, до боли сжимает виски горячими пальцами. Воспоминания не могут уменьшить ненависть. Пиррия бы хотела забыть тот день, но он следует за ней через годы, мучает стыдом и бессилием, а от этого зажигает в груди чёрное пламя, которое готово порвать её на части, но не уменьшает накал, а ширится и захватывает с ног до головы, от макушки до пяток, не оставляя ни пяди плоти, что клокочет от ярости и гнева.

Раз за разом переживает она своё унижение – снова и снова, чтобы убедиться: ничего не изменилось, ничего не забылось: стоит перед глазами и терзает болью.

Пиррия вернулась в Долину на несколько дней. Молодая семнадцатилетняя сайна, знающая себе цену. Ей давно стали чужими эти люди. Друзья детства, превратившиеся в ничто. Постаревший отец, растрачивающий силу на ковку металла. Старшая сестра, выскочившая замуж, чтобы рожать детей. Яркоголовая медана – самая низшая, ниже только деревенские муйбы, чей удел – принимать роды, лечить да учить детишек. Они для неё чужие, она для них чужая – тогда поняла чётко, раз и навсегда. Все эти люди не ровня ей, не чета.

– Сестрёнка! – радостно кричала Ивайя и прижимала Пиррию к груди, а она не чувствовала ничего: ни любви, ни теплоты. Скрывала презрительную улыбку, оглядывала убогое жилище и удивлялась: она здесь выросла?.. Она жила здесь?..

Ивайя тараторила, рассказывая местные сплетни. Пиррия слушала в пол-уха, скользила взглядом по неровным мейхоновым стенам и скучала.

– Геллан наш в очередной раз вернулся, – доверительно сказала сестра, и Пиррия вынырнула из своих мыслей.

– Да? – спросила спокойно и безразлично, чувствуя, как бешено заклокотало сердце в груди.

– Беда случилась, Пирр, – сетовала Ивайя. – Дракоящер его чуть не прикончил.

– Очень интересно, – пропела она, чувствуя, как от возбуждения начинают потрескивать волосы.

– Еле очухался. Недавно вот стал спускаться в Долину. Теперь ты низачто не узнаешь красавчика Геллана. Солнечные камни изуродовали его.

– Хотела бы я на это посмотреть, – тянула слова, притворно складывая брови домиком, качая головой, словно жалела несчастного Геллана. Не жалела. Радовалась. Теперь уж точно никто не поцелует холодного Геллана, уродливого Геллана, слабого Геллана.

– Говоришь, бывает в долине?..

– Да, – закивала головой Ивайя. Как раз в полдень приходит посидеть на лужайке. Слаб он очень.

– Надо бы поздороваться… со старым другом.

Ивайя трещала ещё о чём-то, но Пиррия уже не слышала сестру. Легко поднялась и вышла на улицу. Вдохнула полной грудью горный воздух, наслаждаясь его вкусом. Только ради этого можно потерпеть всё остальное. А ещё и Геллан – подарок Обирайны. Как ни крути – жизнь хороша!

Легко спустилась по тропинке и замерла, любуясь природой. Вот за этим она скучала – за сочными красками, вкусным воздухом, ярким солнцем. И горы… Седые, мудрые, молчаливые…

Заглядевшись на окружающие красоты, Пиррия чуть не пропустила его. Геллан шёл медленно, неловко припадая на левую ногу. Правая почти не слушалась его. Даже издалека видно, как искажалось от боли лицо. Половина лица. Вторая прикрыта ширмой волос.

Он доковылял до белого камня и сел, вытянув больную ногу, тяжело дышал – путь дался ему нелегко – и щурился, глядя на солнце.

Пиррия смотрела на него, жалкого, убогого калеку, и не испытывала ни капли жалости. Наоборот: внутри пело и плясало жаркое пламя, живое, рвущееся на волю. Неслышно подошла поближе, чтобы лучше рассмотреть. Геллан почувствовал и вздрогнул. Повернул лицо. Ветер налетел и разметал волосы, и она увидела сине-багровое месиво с ужасной вмятиной на щеке. Вздрогнула и не удержала отвращения. Да и не собиралась этого делать. Улыбалась хищно, прислушиваясь к внутреннему рёву.

– Геллан, Геллан… Ты ли это, друг мой?..

Он смотрел ей в глаза и не шевелился.

– Здравствуй, Пирр, – голос прозвучал слишком спокойно и слишком знакомо. И она потеряла равновесие.

– Это всё, что ты можешь сказать после долгих лет разлуки?

Пиррия сжала пальцы и коварно пустила огнешар, что оглушительно взорвался прямо возле камня, на котором он сидел.

– Не надо, Пирр.

Геллан продолжал сидеть спокойно и даже не моргнул, лишь погладил ладонью больную ногу.

– Ну почему же? – возразила Пиррия и запустила в другую сторону огнешар побольше.

Зашипев, съежилась трава.

– Не надо, Пирр, – сказал он ещё холоднее.

– Бедный уродливый выродок Геллан, – пропела, перекатывая в ладонях огнешар, – никому не нужный, несчастный, забытый.

– Столько лет прошло, Пирр, а ты всё та же: взбалмошная деревенская девчонка, не умеющая прощать и забывать.7d423c

Он сказал это как-то устало, словно ему наскучил разговор. Земля ушла у неё из-под ног. От этого голоса, жалкой фигуры, каменного спокойствия. Он слаб, а она сильна. Он ничтожество, а она сайна. Урод, калека, выродок! Пламя ревело и застилало глаза.

– Встань, Геллан! Я вызываю тебя на поединок! И ты ответишь за мерзкие слова, за деревенскую девчонку. Ты почувствуешь мою силу, и уже никогда – слышишь! – никогда не посмеешь говорить обо мне неуважительно и с пренебрежением!

– Не надо, Пирр, – сказал он в третий раз очень тихо.

И она захохотала прямо ему в лицо:

– Что, сдаёшься? Без боя? Что ещё можно ожидать от тебя? Ты вечно уклонялся и уходил. Ты даже не подобие мужчины. Ты баба в штанах, слизь бесхребетная!

Что-то дрогнуло в его лице, прошлось судорогой по синюшно-багровым узлам и вмятинам, но ей было всё равно: ярость вырывалась огненными вихрями, электризовала волосы и срывалась молниями с кончиков пальцев.

Нет, Пиррия не будет его убивать. Только унизит. Сорвёт одежду. Нарисует огненный знак на груди. Клеймо, которое будет вечно, до конца дней, напоминать об этом дне.

Геллан медленно поднялся. Неловко, стараясь не опираться на больную ногу. Кажется, ему больно, очень больно, но ей его не жаль. Ни на ноготь. Пусть страдает! Потому как боль от унижения окажется куда сильнее, чем физическая.

Пиррия забрасывала его маленькими огнешарами, выжигая круг, за который он вряд ли сможет перешагнуть. Но Геллан не стал перешагивать. Он вообще не шевелился. Лишь постепенно разогнулся, распрямляя плечи.

– Ну давай же, давай, Геллан, – издевалась она, – это поединок, сражайся! Или будешь стоять, надеясь, что я тебя пожалею?

Геллан молчал. Она не заметила, как всё изменилось. Не двигался, не уклонялся, а просто выпрямился ещё больше и начал медленно разводить руки, будто хотел сдаться. Это подстегнуло её. Пиррия не собиралась прощать и миловать.

– Я предупреждал: не надо, Пирр, – холодно сказал он, развёл руки шире, запрокинул голову к небу, набрал полную грудь воздуха и… просто выдохнул. Всего лишь. Ничего более… Но этого хватило, чтобы потушить её огонь, заморозить пальцы. Казалось, и ноги приросли к земле. Пиррия чувствовала иней на ресницах. Чувствовала, как слиплись, превратившись в сосульки, волосы. Она в страхе прикоснулась к ним ладонями – и они сломались, её прекрасные длинные волосы. И тогда Пиррия закричала, заревела, как раненый зверь, пытаясь вызвать внутри хоть искру, но ничего не получалось.

– Что ты натворила, Пирр? – кричала Ивайя.

Оказывается, на сполохи и молнии сбежалось полдолины. Все, кто усёк и успел, толпились позади – видели и слышали почти каждое слово.

– Этот поединок ты проиграла, Пирр, – твёрдо сказала сестра, неловко погладила по коротким волосам, почти как отец в детстве, и, взяв её за руку, поволокла домой.

Люди расступались и уступали дорогу. Пиррия не смела ни на кого смотреть. Лёд таял на солнце, промокшее платье облепляло её, как кожа. С волос и носа текло. Да из глаз тоже, но вряд ли кто понял, что Пирр плачет. может, впервые в жизни…

До конца дня она не высовывала нос из дома, а ночью уехала назад, поклявшись уничтожить грязного выродка Геллана. Не убить – нет. Слишком уж хороший и лёгкий путь для этого гайдана. Унизить, поставить на колени, лишить всего самого дорогого. Чтобы понял и прочувствовал страх, боль, отчаяние каждой пядью своего тела, сердца, ума и души…

Смотрит в огонь и ласкает его ладонями. Здесь, в этом замке, увидела она знамение о небесном грузе.

Кусает губы до крови и хмурит брови. Если не ей предназначался груз, то почему пришло видение? Чтобы ещё раз унизить и столкнуть с мерзким выродком?.. Напомнить, что до сих пор не сдержала своего слова и пора бы исполнить задуманное много лет назад?..

Лерран переоценивает себя, если думает, что какая-то девчонка не способна перевернуть мир. Тем более – чужая девчонка. Он откровенно издевался, когда рассказывал о небесном грузе. Самовлюбленный гайдан.

Ей не хватало информации. Не хватало терпения ждать, и поэтому, глядя в огонь, решила действовать. Завтра, как спустится ночь...