Глава 53 Базарные страсти. Дара

По идее, ему бы меня отшить, проявить характер и заставить сидеть возле медан и Милы, но где-то в программном обеспечении средневекового терминатора произошёл сбой. Вот честно: знала бы, что это так жутко, не пошла бы сама.

Вначале ненормальная лендра со своими туманными предсказаниями, а потом мрачный маг, похожий на смерть. Ему только косы не хватало в руках для полного сходства. А так всё, как положено: чёрный плащ с капюшоном, пустая дырка вместо лица. Дырка-то дырка… до поры до времени.

– Геллан, а за что он может тебя ненавидеть? – спросила я, как только эта образина скрылась за дверью таверны.

У великого властителя, я так думаю, с самого утра мозговые извилины местами менялись, потому что посмотрел он на меня, как на умалишённую.

– Ты ошиблась. Нам нечего делить. И потом: с чего ты взяла?

– Увидела. У него глаза ненавистью полыхнули.

Видимо, высокородный чурбан отказывался понимать очевидное.

– Не придумывай, Дара. У него морок вместо лица.

– Верь во что хочешь. Я видела.

Геллан посмотрел на меня с интересом:

– И лицо тоже?

– Нет, – неохотно призналась я, – лица не видела, только глаза и то на секунду. Но я уверена.

– Интересно, – Геллан задумчиво тряхнул головой, – очень интересно. Что ещё ты увидела?

– А ты вообще уверен, что он маг? И что мужик?

Геллан приподнял бровь.

– Насколько я знаю, маги – только мужчины. О женщинах магах не слышал никогда.

– Хочешь сказать, они не размножаются?

– Могу повторить то, что ты уже знаешь: магами становятся никому не нужные мальчишки.

– Но кто-то же был первым? Тот, кто потом этих мальчишек учил?.. Они-то откуда взялись?

По-моему, мне удалось его озадачить. Потому что Геллан машинально, одним махом, осушил кружку термоядерного пойла и не поморщился. Я почему-то уверена, что пить подобное – себе дороже.

– Я не могу взять его за грудки и вытрясти правду, – сказал Геллан, немного помолчав. – Только потому, что тебе показалось. Ну, или не показалось, – он нацелил в меня ладонь, не давая прорваться моему искреннему возмущению. – Доказательств никаких нет. А с магами связываться – дурное дело.

– Ты боишься, что ли? – не поверила я.

– А с чего ты взяла, что он не мужчина? – уклонился от ответа Геллан.

– Руки у него бабские, – брякнула авторитетно. – Ладонь узкая, пальчики тонкие, кожа беленькая.

– Морок, – так же непробиваемо уверенно возразил мне сталелобый Геллан.

– Морок, морок… – проворчала я. – Что ты вообще в этом понимаешь? Иногда вещи гораздо проще, чем мы себе воображаем. С чего бы ему прятаться? Что за ореолы секретности? Перед каким-то сельским властителем из забытой богом долины в горах.

Кажется, я его достала. Или обидела. Только выпрямился он, как палка, ожёг упрямой синевой и мягко приказал:

– Посмотри на меня, Дара.

Хотела послать его куда подальше, но почему-то слова в горле застряли, а я послушно уставилась на властительную персону. Геллан медленно распрямил плечи, затем мягко отвёл рукой волосы с лица. И мир куда-то провалился. К чертям, в преисподнюю, на другой конец галактики. Кажется, я забыла, как дышать. Не было уродливого Геллана с жуткими шрамами. Не было никаких шрамов, и вмятины в щеке тоже. Красивый. И глаза у него красивые. Очень голубые, почти синие… И эти тёмные ресницы…

Потом я моргнула – и всё исчезло. Кажется, меня передёрнуло от контраста картинок, губы заплясали. Это не отвращение, нет, но… испуг от неожиданности?.. удар в солнечное сплетение, когда хватаешь ртом воздух от боли?..

Геллан тряхнул головой – и волосы привычно закрыли обезображенную сторону лица.

– Это называется морок, Дара. И ответ на вопрос, что я в этом понимаю.

Голос его звучал неестественно спокойно, противно. Захотелось врезать кулаком в челюсть. Желательно неожиданно и обязательно больно.

– Вынашиваешь кровожадные планы мщения? – хмыкнула властительная рожа.

Ну да. Забываю, что он в мозгах ковыряется, мысли читает и всё обо мне знает.

– Я не всегда читаю мысли, Дара. Я… чувствую тебя.

Вот что он хотел сказать этим, а?!.. Но спрашивать об этом вслух я почему-то трусливо побоялась.

– И долго мы будем тут сидеть, выясняя, кто на что способен?

Геллан тихо вздохнул и поднялся.

– Пошли отсюда, Дара. Думаю, меданы уже распродали большую часть товаров. Возьмем Милу, развлечётесь.

Ага, Геллан усыплял мою бдительность и сворачивал дискуссию. Но я просто так не сдавалась.

– Так что там насчёт баб-магичек? – спросила, как только дверь странной таверны захлопнулась за нами.

– Я не слышал о таких, Дара. В нашем мире хватает ведьм разной силы и степени сложности.

– А нормальные люди здесь существуют? Обычные, без всяких штучек-дрючек и способностей.

Геллан вздохнул. Видать ему тоже хотелось врезать мне побольнее, но он благородный, сдержался, поэтому ответил спокойно, без раздражения:

– Почти нет. В каждом человеке и нечеловеке живёт сила. Даже самая крохотная, мизерная, незначительная. Бытовая ли, природная. В какой-то момент способности прорываются. У всех. У мужчин в том числе – и никакие побрякушки не помогают. Есть отказавшиеся от силы, лишившиеся и потерявшие силу. Вот их можно назвать обычными… по твоим меркам, людьми без способностей. Но это тоже относительно. Потерявшие могут обрести силу вновь. Отказавшиеся – призвать назад, лишившиеся – искупить вину.

Мне сложно представить, что существуют женщины маги. На Зеоссе очень скверное отношение к магам. Но мир огромен. А мы слишком разобщены, чтобы знать все тайны. Многие ничего не видели дальше своих владений. И не хотят видеть.

Он замолчал. Я переваривала информацию. Картина зеосского мира не укладывалась в моей голове.

– Вы не путешествуете? Не ездите друг к другу в гости?.. Не познаёте мир?..

– Почти нет. У нас не принято дружить. Встречаемся, пересекаемся, обмениваемся товарами. По миру бродят музыканты, лицедеи, стакеры, чудаки… Или обстоятельства гонят куда-то вдаль. И я не особо уверен, что бродяги забираются очень далеко.

– Хм. Ты же был стакером?

Он понял, о чём я хотела спросить.

– Был. Но ни разу не покидал Тело Дракона. Так мы называем земли, где живём, – пояснил Геллан, поймав мой недоуменный взгляд.

Голова шла кругом от недостатка информации. Но, видимо, придётся подождать с географическими исследованиями.

– Ладно, разберёмся, – отрезала я, – как ты и говорил, кому-то надо учиться, чтобы знать больше.

Геллан старательно прячет улыбку. Чурбан средневековый. Если он сейчас что-нибудь брякнет воспитательно-занудное – я отвечу. Так отвечу, что мало не покажется! Но Геллан благоразумно молчит. Ну да, ему можно молчать. С его-то умением читать мысли – это легко. Можно вообще не ругаться по сути. Избегать любых конфликтов. Удобно.

Мила тревожилась. Тонкая фигурка напряжена, никакие торговые успехи её вообще сейчас не волнуют, потому что Дара с братцем куда-то запропастились. Хотя, уходя, я сказала, что пойду с Гелланом, и попросила Аттиту глаз с юной властительницы не спускать, а то властитель спустит со всех шкуры. Принудительно. Но я могла и не угрожать: рядом крутились мужики с боевыми навыками и характерами, готовые оторвать голову любому, кто не так взглянет, не говоря уж, подумает что-то непотребное сотворить.

Увидев нас, Мила так облегчённо выдохнула, что на минуту даже стыдно стало.

– Как наши дела? – спросила у медан, но вопрос был лишний: они так светились, что дураку понятно: дела идут отлично.

На время выбросила из головы тревожные мысли: мы отправились за покупками. Что-то предприимчивые меданы и так наменяли: по всей видимости, здесь не особо сильны денежные знаки. Товар уходил не только за монеты. Рядом с возами приютился десяток потрясных коров в чудесных шубках, высились мешки с семенами, крупами и прочей долгоиграющей снедью, которая поможет пережить зиму.

Мы с Милой покорно терпели, пока закупалась еда и бытовые предметы, ожидая, когда же настанет время оторваться. И вот момент истины пришёл: мы идём по торговым рядам, а сзади высится Геллан. Рядом неслышно скользят Милины пёсоглавы.

Как вам сказать?.. Я не большой любитель шастать по магазинам, но вот пройтись по ярмарке Зоуинмархаговой почему-то хотелось. Может, восторженные глаза Милы тому виной, а может, общая атмосфера яркого средневековья. Это… какое-то пёстрое колесо. Бойкие голоса торговок, гудение людей, беспрестанно разговаривающих, торгующихся за каждую монету. Звуки музыки, пение, передвижной театр, где я застыла намертво, и никакая сила не могла меня сдвинуть. Впрочем, двигать никто и не собирался: Геллан стоял рядом, Мила замерла в немом восторге.

В прошлой жизни, до объятий с мусоркой, я посещала театры. То классом нас водили, то матушка с бабулей пытались разбудить во мне чувство прекрасного. Местами я откровенно скучала, очень редко действо захватывало, но особого пиетета к театру как к искусству не испытывала. Сидишь ты такой в кресле, а на сцене страсти кипят: быть или не быть?.. Короче, спящая красавица моего прекрасного просыпаться и не собиралась.

А тут… Может, влияние колдовства, может, красавица внутри меня выспалась, но вдруг мир вокруг перестал существовать. Видела только лица на сцене – близко-близко, когда каждая эмоция дрожит и взрывает тебя изнутри. Кажется: не играют – живут. По-настоящему. И ни дешёвая одежда, ни яркий грим, ни убогие декорации не портят впечатления. А может, все дело в близко-близко, когда кажется, что чувствуешь дыхание актёров и тембр голосов?.. Не знаю, что виной, а только ощущения сродни с разорвавшейся бомбой, когда эмоции – в клочки, сердце – в ушах, а слёзы – в глазах. Хотелось нажать на «стоп» и воспроизводить действо на подмостках вечно.

Геллан незаметно подсунул мне платок. Мила плакала не стесняясь. Да и многие вокруг поводили очумелыми влажными глазами. Даже мужики. Я украдкой вытерла глаза. Хорошо что на мне капюшон. Толпа ревела и топала ногами, думаю, многие отбили ладони. И пока людская биомасса бушевала, Геллан вытолкнул нас оттуда подальше.

Говорить не хотелось, уходить тоже, но Геллан упрямо вёл нас дальше, к рядам с одеждой. Мила что-то выбирала, тихо ахала, а я стояла и не могла прийти в себя. Во-первых, платья и сапожки меня не очень интересовали. Во-вторых, видя мою отрешенность, Геллан сам выбрал зимний плащ, мягкие сапоги, брюки, какие-то жилеты. Не спрашивая, не меряя, не интересуясь моим мнением. А мне и впрямь было всё равно.

А дальше случилось это. Как подобное происходит – не понять.

От рядов с тряпьем мы двинулись дальше и попали туда, где продавали оружие. Чем тут только ни торговали: тугие луки и стрелы, тяжёлые мечи и мерцающие холодной голубизной тонкие клинки, увесистые тесаки, хлысты, дубинки… Я равнодушно скользила взглядом по грудам металлолома в виду полного отсутствия интереса к орудиям убийства. Мы и покруче видели, чё… Всякими железками не удивить. Мила вообще не смотрела, Геллан скользил взглядом. И что-то такое презрительное пряталось в его губах…

Когда я остановилась, сестрица с братцем по инерции двинулись вперёд, а я застыла, как суслик перед удавом.

– Мальчику нравится кинжал? – откуда-то, словно из-под толщи воды, подкрался хриплый, сорванный голос. – Мальчик понимает толк в настоящем оружии… Смотри, это не подделка, не разукрашенная игрушка, не пустышка с магией на час…

Голос хрипел и царапал слух. Кажется, я поморщилась от боли. Хотелось, чтобы голос заткнулся и не скрёб, не тревожил, не доставал. Почему меня перемкнуло-то?.. Ножик как ножик. Тонкое недлинное лезвие, аккуратная рукоятка с единственным невзрачным камнем посередине.

Солнечный луч упал на необычного, розоватого оттенка, металл, и я увидела, как по лезвию бегущей строкой скользнули алые буквы-слова. Я моргнула. Слова вороватой змейкой убежали в острый кончик лезвия. Промчались или показалось?..

– Ах, какой сильный мальчик, – скрежетал голос, вызывая зубную и головную боль одновременно.

Я протянула руку.

– Дара! – предупредительно крикнул Геллан.

– Ух! – восхищённо проскрипел голос.

Пальцы готовы ухватить рукоятку. Кожа чувствует жар тёмного, как запёкшаяся кровь, металла с одиноким камушком-глазом… Тусклым и мутным, как закопченное стекло. (3303c)

Геллан успевает больно сжать запястье.

Я успеваю крепко зажать в ладони рукоять. Камень вспыхивает ярко-ярко, ослепляя и лишая на миг зрения, а я вижу, как розовое облако с красными всполохами окутывает с ног до головы две фигуры – мою и Геллана.

– Небесный груз, – скребёт когтями голос. И в нем нет ни удивления, ни ужаса. Только торжествующее удовлетворение.